— Я подумаю над этим, — обещаю я. — Вполне возможно, я также плохо знаю своего мужа, как и отца.

— Почему ты так говоришь? — расстраивается Элен. — Я знаю, вы были близки.

— Мы жили вместе, — соглашаюсь я, — мы работали вместе. Но я не знала о тебе, а это целый пласт его жизни.

— Его маленький грязный секретик, — горько усмехается Элен. — Не романтизируй. Наши отношения затянулись только потому, что нам было о чем поговорить. Одна боль на двоих. Такое не каждый поймет.

— Боль? — в который раз за обед удивляюсь я.

— Бесплодие, — поясняет Элен и тяжело вздыхает, поняв по моему лицу. — Ты не знала?

— Нет, — через силу отвечаю я. — Я совсем его не знала…

— Ну, о таком за завтраком не поговоришь, — пожимает плечами Элен.

— Мне и мама не говорила. Она-то знала. А я была достаточно взрослая, чтобы понять.

— Думаю, они не хотели, чтобы ты считала его неполноценным, — предполагает она. Я смотрю на нее с укором, а она отмахивается: — Да какая разница вообще? Ни один мужик не станет болтать о таком. Он мне-то рассказал только после того, как рассказала я. Не бери в голову, милая, — бодро заключает она, но совсем не успокаивает.

Разговор больше не клеится. Мы обедаем почти в тишине, лишь изредка перебрасываясь парой фраз. Договариваемся о завтрашней встрече и уходим, по настоянию Майского, не заплатив.

— Ты вернешься в квартиру? — спрашиваю я у Элен на улице.

— Заберу вещи, — печально отвечает она. — Если не выберусь сейчас, то погрязну в этом болоте с головой. Хочешь, сделаю так, чтобы он не отсвечивал? — склонив голову в сторону замершего у своей машины Бугрова, спрашивает она.

— Уж лучше пусть будет перед глазами, чем где-то за спиной, — невесело бурчу я, покосившись на него.

— Твоя правда. До завтра, милая.

Элен легко целует меня в щеку и садится в вызванное еще в ресторане такси, а я обреченно плетусь в сторону Бугрова.

— Ты выглядишь расстроенной, — отмечает он.

— А чему мне радоваться? — презрительно фыркаю я, недобро посмотрев на него.

Буров открывает для меня дверь, и я залезаю в прогретый салон.

— Расскажешь? — спрашивает он, устроившись за рулем.

— У моего отца было слишком много тайн. Тайные квартиры, тайные любовницы, тайные долги, тайные встречи с нотариусом, — раздраженно перечисляю я, выплескивая на него все свои обиды. — Я даже не знала, что он не может иметь своих детей! Это — важная информация, не так ли? Я имела право знать. Он знал обо мне все. Абсолютно.

— Считаешь, это несправедливо? — интересуется Бугров.

— Да, считаю! — агрессивно отвечаю я, нападая так, будто вина на нем.

— Зря, — легко произносит он, плавно трогаясь. — Как по мне, он просто был тебе хорошим отцом.

Он просто был отцом.

Странно, но именно эти слова неожиданно успокаивают. До умиротворения, учитывая, что скоро я начну подозревать собственную тень, еще довольно далеко, но я хотя бы перестаю злиться.

Он заботился обо мне. И щадил мои чувства. Сумел выстроить доверительные отношения с подростком, но при этом стал мне не другом, а папой. Человеком, к которому после смерти мамы я бежала со всеми своими неурядицами, даже самыми пустяковыми, не боясь быть неверно истолкованной. Даже когда я вышла замуж и съехала, он по-прежнему был моей опорой. От того-то меня сейчас и штормит: жить без него — все равно, что заново учиться ходить.

— Слишком хорошим, — поддакиваю я своим мыслям и стираю слезы со щек. — Где мы? — не узнав пейзажи, удивляюсь я.

— Просто катаемся, — пожимает плечами Бугров.

— У меня очень много работы, — слабо морщусь я. — И других дел.

— Например?

— Мне нужно к нотариусу, уладить всю бюрократию. Потом в банк, — устало перечисляю я. — И тебя я оторвала от… чего-то. Своим звонком.

— Я все уладил. И никуда не спешу. — Он смотрит по зеркалам и перестраивается. — Хочу показать тебе одно место. Тут недалеко.

— Что там?

— Ничего, — улыбнувшись, отвечает он.

— Саш, мне вот вообще не до этих игр, — снова раздражаюсь я.

— Там правда ничего нет. Но тебе может понравиться. Потерпи, почти приехали.

Еще когда я была поглощена своими мыслями, он успел увезти меня за город, и теперь движется по шоссе, удаляясь все сильнее. И, наверное, учитывая недавний разговор со следователем, мне стоило бы напрячься, но максимум, на что я оказываюсь способна — ворчать.

Я не чувствую угрозы. Сейчас, на этой пустынной трассе, когда за окном мелькают усыпанные золотом деревья, а закатное солнце слепит глаза, мне тепло и спокойно. Но я не знаю, могу ли доверять своей интуиции. Не знаю, насколько она развита. Всю свою жизнь я опиралась на мнение родителей, и единственный раз, когда пошла наперекор — вышла за Илью — ничего хорошего не случилось.

Вскоре Бугров съезжает с трассы на проселочную дорогу. Доезжает до первого перекрестка, а потом вдруг начинает сдавать задом, двигаясь вдоль посадки.

— Эм… — потерянно тяну я, а он беззвучно смеется.

— Я же сказал, ничего. Давай на выход.

— Если ты оставишь меня тут, точно проснешься в гробу, — грожу я, а он кривится.

— Не люблю тесноту. — И выходит первым. Обходит машину, открывает багажник и откидывает нижнюю крышку. — Иди сюда, — подзывает он меня.

Я опасливо приближаюсь, а он хватает меня за талию и сажает внутрь. Сам садится рядом и кивает вперед.

— Просто смотри.

— На что? — не понимаю я.

— На мир, — хмыкает он и замолкает.

Еще с минуту я пытаюсь найти логическое объяснение его странному поведению, пока не доходит, что его нет. Мы просто сидим в багажнике и просто смотрим вперед. Слева чернеют пахоты убранного поля, а справа сплошной разноцветной стеной стоят деревья. А потом вдруг поднимается ветер, срывая листья. Он долго кружит их в воздухе, над дорогой и полем, и все это время я сижу, затаив дыхание.

Как же невозможно красиво…

Я медленно выдыхаю и затягиваюсь особенным осенним запахом готовящейся ко сну природы. И, наверное, впервые за долгое время никуда не спешу.

Мы сидим так, пока солнце окончательно не садится. Потом я поворачиваю голову и еще какое-то время разглядываю мужественное лицо Бугрова. Явно выступающие скулы, темную щетину, горбинку на носу и полоски морщин на высоком лбу. Есть в его образе что-то хищное, что одновременно и отталкивает, и притягивает взгляд.

— Ты сложный, — тихо произношу я.

Бугров медленно покачивает головой.

— Нет. — Он поворачивается ко мне и смотрит в глаза. — Наоборот. А вот ты оказалась совсем не такой, как я думал.

— И какая же я? — хмыкаю я.

— Не пустая. Хрупкая. Ласковая. Я бы мог найти подход, если бы не поторопился. Но тогда казалось, ни к чему. Смысл напрягаться ради одной ночи, когда можно просто заплатить? Влюбишься еще, разведешься из-за меня, потом не отвяжешься, — усмехается он.

— В тебя-то? — высокомерно фыркаю я, закатив глаза. — Вот еще.

— Все так говорите, — самодовольно ухмыляется он.

— Поехали, герой-любовник, — пряча улыбку, иронично говорю я.

— Даш, мне жаль. Мне правда жаль, — сдвинув темные, почти черные брови к переносице, серьезно говорит он. — Ты можешь заявить на меня в любой момент, я пойму, это будет справедливо. Единственное, чего я прошу — принять извинения.

— Знаешь, Элен права, — подумав, говорю я. — Признайся, что знал, ты делаешь мне больно. Ты не мог не почувствовать, как я зажимаюсь. Не мог не слышать, что я дышу через раз. Ты даже пьян не был. Скажи правду и тогда, возможно, я поверю в твою искренность.

— Знал, — охрипло подтверждает он. — Не думал, что настолько, но знал. Я ни одну женщину не презирал так, как тебя тогда.

— Серьезно? — досадливо морщусь я.

— Даш, я был уверен, что ты терпишь ради бабок. Ты ведь так и не оттолкнула. И это так выбесило, что я решил проверить твою выносливость.

— Козел, — обиженно бурчу я.

— Терпила, — скривившись, парирует он. — Но кто бы знал, ради чего. — Я отвожу взгляд, а он, так и не дождавшись ответа, с неохотой произносит: — Ладно, поехали. Куда тебя?