И пока он ставит один стул для меня, а второй — для себя, разглядываю его и гадаю, какого черта ему от меня нужно.

— Дарья Сергеевна, — начинает следователь, молодой невзрачный мужчина около сорока, когда мы устраиваемся друг напротив друга. — Первое, о чем я хочу вас попросить, и это именно просьба, дослушайте меня.

— Может, хватит уже говорить загадками? — нервно посмеиваюсь я. — У меня сейчас нестабильный эмоциональный фон, знаете ли. И очень много работы.

— Понимаю, — собрано кивает он. — Тогда сразу к делу. И начать следует с вашей непоколебимой уверенности в виновности Бугрова. — Макаров делает паузу и смотрит мне в глаза, отчего, признаться, становится некомфортно. Неприятные они у него, слишком светлые, отчего кажутся блеклыми и какими-то неживыми. — Из ваших показаний следует, что все неприятные происшествия, произошедшие с вашим папой до его гибели, вы связываете с навязчивым желанием Бугрова склонить вас к интимной близости. Я прав?

— Да, я так считала, — соглашаюсь я.

— В прошедшем времени? — изумляется он.

— Я была в таком состоянии, что обвинить хотелось хоть кого-нибудь, — печально отвечаю я. — Он оказался рядом и, что называется, попал под раздачу.

— То есть, сейчас вы так не считаете, я верно понял?

— Сейчас в голове немного прояснилось, и я бы не стала бросаться голословными обвинениями. Уверена, следствие способно сделать выводы и без моих подсказок.

— Конечно, — неискренне улыбнувшись, соглашается он. — И все же, я не считаю ваше состояние на тот момент таким уж необъективным. Ведь все сходится, Дарья Сергеевна.

— Так арестуйте его, — с немалой долей удивления произношу я. — Не очень понимаю необходимости этого разговора.

— И все же, я отниму у вас еще немного времени. Вы обещали дослушать, — с той же лживой улыбкой говорит он.

«Ни хрена я тебе не обещала», — вредничаю я мысленно, но свое недовольство держу при себе.

— Увы, Дарья Сергеевна, для ареста у нас мало доказательств. Точнее, будем откровенны, ни одного.

— Вы меня запутали, Сергей Иванович, — вздыхаю я.

— Я поясню. Начнем с первого происшествия, попытки поджога. Хотя, думаю, уместнее называть это актом устрашения. Звон битого стекла, пламя на полу, — нерасторопно расписывает он, заставляя меня мысленно вернуться в прошлое. — Это впечатляет. Но существует только в ваших показаниях.

— Это как? — растерянно хлопаю я ресницами.

— Мы не можем это подтвердить. Свидетелей нет, полицию вы не вызвали. Плюс замены окон и напольного покрытия… все говорит лишь о том, что ваш отец решил сделать ремонт.

— Понятно, — усмехаюсь я. — А как же остальное?

— Дальше — ограбление. Картина та же, Дарья Сергеевна. Ваш отец не заявил о происшествии. Он просто сменил дверь и, полагаю, все же прибрался.

— Как не заявил? — растерянно бормочу я.

— Вот так. — Макаров слабо разводит руками.

— А свидетель? Этажом ниже кто-то точно слышал, — настаиваю я.

— Да, маленькая девочка действительно слышала шум. Но она не видела убегающего. Она еще даже до глазка не дотягивается, а дверь, как вы сами показали, открыли и закрыли.

— Ну, убегал и не Бугров, — пожимаю я плечами. — В этом я уверена.

— Он кого-то нанял, разумеется, — соглашается следователь.

«А ведь мог…», — снова прокрадывается в голову мысль.

— Лично я считаю, что ваш отец знал, кто виновен в этих преступлениях. Знал и не хотел, чтобы узнало следствие.

— Вы на что это сейчас намекаете? — с трудом сдерживая злость, спрашиваю я. — Что мой папа содействовал Бугрову? Позволял ему меня запугать?

— Не совсем, — увиливает скользкий следователь. — Но я думаю, он считал Бугрова лучшей партией для вас.

— И почему же вы так думаете? — дерзко осведомляюсь я.

— По уже озвученным причинам и тому, что вашего мужа он считал недостойным вас. Разве это не так?

«А еще, он сделал вид, что не замечает хамских намеков Бугрова, — добавляю я мысленно. — И отдал мне его заказ полностью, чтобы мы чаще контактировали».

— Отчасти, — пожимаю я плечами. — Но он никогда не был против нашего брака и уважал мой выбор.

— Поэтому и не высказал своих предпочтений вслух, — заключает Макаров. — Послушайте, — со вздохом произносит он, — сейчас сложно судить о мотивах вашего отца. Мы можем лишь строить догадки вокруг фактов. И вот вам факт — как только Бугров получил то, чего так настойчиво добивался, ваш отец погиб.

— Во-первых, ничего такого я не говорила, — вовремя спохватившись, отрицаю я. — Во-вторых, когда вы произнесли это вслух и именно в такой формулировке, мне стало понятно, что обвинениями я бросалась зря.

— Так кажется на первый взгляд, — соглашается он, — но давайте рассуждать логически. Во-первых, вы могли рассказать о случившемся вашему отцу. И как любой отец он бы испытал такую ярость, с которой вряд ли бы сумел справиться и позвонить в полицию. Исход этого конфликта, как по мне, очевиден. Во-вторых, это, опять же, мера устрашения.

— Почему бы в таком случае не убить сразу меня? — не удерживаюсь я от едкого замечания.

— Его вина в таком случае слишком очевидна, Дарья Сергеевна. Вас видели вместе. Есть свидетели, есть записи с камер в ресторане, где вы ужинали. Поэтому он убил не вас, а вашего отца. Чтобы напугать. Чтобы выиграть время.

— Для чего? — сглотнув ком, уточняю я.

— Я не могу знать наверняка и искренне надеюсь, что ошибаюсь, но… с его стороны было бы неразумно оставлять вас в живых. Вы ведь можете заявить и позднее.

«Черт, это и вправду логично», — пролетает в моей голове.

— Я не смогу вас защитить, если вы продолжите молчать, — заключает он. — И доказательств, чтобы привлечь его к ответственности за убийство мы вряд ли найдем. Он все очень хорошо спланировал. Но мы можем доказать то, что он сделал с вами. Вы же обращались к врачу, не так ли?

— Я регулярно посещаю врача, — все еще проявляя осторожность, говорю я.

— И ваш гинеколог всегда звонит вам несколько раз в неделю? — Я задерживаю дыхание, чтобы не ляпнуть лишнего, а он печально улыбается. — Дарья Сергеевна, я видел много женщин, подвергшихся насилию. И со многими общался, как сейчас с вами. У меня есть представление о том, что вы чувствуете. Это и страх, и стыд, и смущение, и унижение. Я понимаю, что вам не хочется даже мысленно возвращаться к тем событиям. Тем более, давать показания, которые, вероятно, придется повторить на суде. Но речь идет не только о вас.

— О чем вы? — скрипуче спрашиваю я.

Макаров поднимается и какое-то время смотрит в сторону, прежде чем ответить.

— Вы не первая, с кем он так поступил. И, если его не остановить, боюсь, не последняя. У бездействия тоже есть последствия, Дарья Сергеевна. — Он достает из внутреннего кармана куртки визитку и протягивает ее мне. — Позвоните мне, когда решитесь. И, если позволите, я бы хотел выйти через дверь, — напоследок шутит он.

Но мне что-то совсем не смешно.

Проводив следователя, я снова закрываюсь, но остаюсь стоять у двери, переваривая услышанное. И, к несчастью, прихожу к выводу, что в его словах больше смысла, чем в моей наивной вере насильнику. В самом деле, с чего я вдруг решила, что Бугров говорит правду? Из-за раскаяния, которое, якобы, увидела в его глазах? Из-за того, что сейчас он ведет себя как настоящий мужчина и джентльмен? Все свое благородство он наглядно продемонстрировал в номере отеля.

Черт, я совсем запуталась!

В попытке развязать под черепушкой морские узлы из того, что некогда было мозгами, я начинаю бродить по главному залу. И в конечном итоге прихожу к выводу, что мне не следует голословно доверять не только Бугрову, но и этому Макарову. Лучшее, что в сложившейся ситуации я могу сделать для себя — проверить хоть что-то. А заодно, заняться развитием своего дела. Некогда страдать. Если мне придется одной растить ребенка, лучше бы уже начать шевелиться.

Не дав себе времени передумать, я звоню Элен.

— Слушаю тебя, моя девочка, — тягуче отвечает она.