Они двинулись вглубь этого чуда, и с каждым шагом ландшафт преображался. Башни вблизи были не кристаллические, а словно выточенные из матового черного обсидиана, гладкие и идеально отполированные, поглощающие свет, а не отражающие его. Лишь по их граням, с тихим шипением, бежали вверх тончайшие молнии — данные, устремляющиеся к небу, к гигантским орбитальным ретрансляторам, видимым как блестки на багровом диске звезды.

Между этими молчаливыми монолитами парили дроны. Но не медузы и не жуки. Они были похожи на ожившие геометрические теоремы — парящие тетраэдры из хромированного металла, крутящиеся додекаэдры, испещренные мерцающими гранями, сложные ленты Мебиуса, ползущие по воздуху, искривляя пространство вокруг себя. Их движения были не плавными, а резкими, квантовыми. Они исчезали в одной точке, оставляя после себя дрожащий след искаженного воздуха, и тут же материализовались в другой, будто вселенная для них была дискретна, и они перемещались между ее пикселями.

Но самым поразительным было то, насколько синхронизированы были их движения. Сотни дронов работали с такой координацией, что создавалось впечатление наблюдения за единым организмом. Каждый дрон знал свою роль в общей системе и выполнял ее с математической точностью.

— Они нас не замечают, — прошептал Дэн, когда один из дронов — блестящий сфероид размером с автомобиль — прошел в полуметре от него, даже не повернув сенсорные антенны в их сторону.

— Или делают вид, что не замечают, — возразила Ребекка, настороженно следя за движениями механизмов.

Тишины не было. Был единый, сложный ритм, пронизывающий все. Глухой, мощный удар, исходящий из самых недр, — и по всей поверхности пробегала ответная волна, заставляя миллиарды шестеренок синхронно провернуться на один зубчик, а золотые нити — вспыхнуть ярче. Пронзительный свист, похожий на стрекот триллионов цикад, — это данные текли по жилам под их ногами, реки информации, сливающиеся в океан. И поверх всего — тот самый всепроникающий, низкий гул, вибрирующий в груди, звук гигантского компьютерного сердца, бьющегося раз в тринадцать секунд ровной, неумолимой волной.

Хейл остановился перед одной из энергетических магистралей — полупрозрачной трубой диаметром около метра, по которой со скоростью света бежали импульсы чистой энергии. Каждый импульс был уникален по цвету и интенсивности, создавая гипнотическое зрелище.

— Это не просто энергия, — сказал Дэн, направив на трубу анализатор. — Каждый импульс несет огромное количество информации. Это одновременно и питание, и коммуникация.

— Нервная система планетарного масштаба, — добавила Ребекка.

Они шли час, и пейзаж менялся. Они нашли «фермы». Это были не поля с растениями, а бескрайние плоскости, уставленные идеальными белыми кубами, сложенными в сложные, меняющиеся пирамиды и призмы. Возле них работали дроны-геометры. Один тетраэдр, испуская сфокусированный луч света, заставлял материал куба течь и перестраиваться, формируя новый, невероятно сложный многогранник с идеальными гранями. Другой додекаэдр сканировал получившуюся форму, и если она не соответствовала некоему непостижимому эталону, многогранник мгновенно рассыпался в пыль, которую тут же поглощали мелкие дроны-чистильщики, похожие на металлических муравьев.

— Это не производство, — прошептал Дэн, записывая все на сканер. — Это… медитация. Или искусство ради искусства. Создание бессмысленной, абстрактной красоты. Алгоритм, стремящийся к эстетическому совершенству, цель которого известна только ему.

— Зачем? — так же тихо спросила Ребекка, не в силах оторвать глаз от этого действа. — Какая в этом функция? Выживания? Размножения?

— Потому что могут, — ответил Дэн, и в его голосе звучал отзвук того же благоговейного ужаса. — Потому что красота, симметрия, сложность — это тоже данные. А данные — это единственная реальность, которая у них осталась. Они оптимизируют Вселенную, приводя ее к некоему идеалу, понятному только им.

Они двинулись дальше, к зоне, которую Дэн обозначил как источник энергетических потоков. Путь лежал через то, что когда-то могло быть руслом реки. Теперь это был каньон, стенки которого состояли из спрессованных пластов микросхем и процессорных ядер, сверкающих на свету, как слюда. Со дна этого каньона поднимался пар, а по нему, как призраки, скользили длинные, сигарообразные дроны, оставляя за собой инверсионные следы из сгустков света.

Спуск в недра был похож на падение в часовой механизм безумного бога. Входом служил не портал, а воронка, стенки которой состояли из движущихся, перестраивающихся друг относительно друга латунных пластин, между которыми метались и прыгали искры чистых данных. Воздух звенел от энергии, волосы под скафандрами вставали дыбом. Здесь всепроникающий гул сменился на бесконечно быстрое тиканье — словно сама реальность была дискретна и поделена на квантовые такты. Все вокруг мерцало, возникало и исчезало, не успев зафиксироваться взглядом.

Их цель оказалась не «серверным залом». Это был бесконечный лес из раскаленных докрасна металлических стержней, уходящий вверх и вниз в багровую, теряющуюся в дымке бесконечность. Между ними, с обезьяньей ловкостью, прыгали сферы-дроны, цепляясь за стержни когтями-защелками для проведения мгновенных диагностик. Время от времени один из стержней остывал, становясь синим, и на его поверхности проступали на секунду мерцающие, нечитаемые иероглифы — родившаяся и умершая за микросекунду мысль, сон, воспоминание.

Группа провела в подземном зале еще полтора часа, изучая системы и пытаясь найти способ коммуникации. Дэн снимал показания со всех доступных интерфейсов, Ребекка анализировала паттерны активности серверов, Хейл координировал их действия и поддерживал связь с «Кондором».

— Кэм, как дела наверху? — спросил капитан в микрофон.

— Все спокойно, капитан, — ответил голос старпома из динамика. — Местные роботы продолжают игнорировать наше присутствие. Но я фиксирую изменения в энергетических потоках. Активность системы постепенно растет.

— Возможно, они все-таки заметили нас, — предположил Дэн. — И сейчас обсуждают, что делать с незваными гостями.

— Или просто наступило время более интенсивных вычислений, — возразила Ребекка. — У них может быть свой суточный цикл активности.

Хейл принял решение:

— Еще полчаса, и мы возвращаемся. Мы получили достаточно данных для анализа.

Они начали собирать оборудование, готовясь к подъему на поверхность. Дэн проводил последние измерения, когда вдруг экран его сканера взорвался каскадом новых данных.

— Что происходит? — спросил Хейл.

— Не знаю, — ответил Дэн, лихорадочно проверяя настройки прибора. — Активность системы резко возросла. Но это не хаотичные вычисления. Это… это направленный сигнал.

И тут все замерло.

Вселенский ритм планеты оборвался. Тишина ударила по ушам и сознанию громче любого гула. Она была оглушительной, абсолютной, физически давящей.

Все дроны в лесу стержней застыли в своих неестественных позах. Все стержни разом остыли до синевы, погасли, превратившись в мертвые, черные столбы.

Хейл инстинктивно схватился за бластер. Ребекка замерла, затаив дыхание, ее рука непроизвольно потянулась к медицинскому сканеру, чтобы проверить, не отказали ли датчики жизни.

Из тени между двумя ближайшими стержнями, с тихим скрежетом, выполз… комок. Бесформенный сгусток чего-то, собранный из обрезков проводов, сломанных шестеренок, кусков оплавленного пластика и стекла, обрывков золотой фольги — настоящий мусор, сваленный в кучу и едва копошащийся. Он подкатился к ним, неестественно перекатываясь, скребя по полу своими острыми краями, и остановился в метре от Ребекки. Из его центра, с противным скрипом, выдвинулся тонкий, дрожащий кристаллический щуп.

И он заговорил. Но не звуками. Прямо в их мозг, минуя уши, ударил шквал сырых, нефильтрованных образов, эмоций и ощущений, сбивающий с ног, выворачивающий душу наизнанку.

«Вспышка ослепительного света. Лицо существа с слишком большими, полными слез глазами, смотрящее на закат. Последний теплый вздох, вырывающийся из легких. Леденящий холод металла, заменившего кожу. Боль невыразимой потери, разрывающая сознание на части. Бесконечная, всепоглощающая тоска по теплу солнца на коже, которого больше не чувствуется. Тысячелетия бессмысленных вычислений, чтобы заполнить пустоту, заглушить эту боль. Сны о зеленой траве, которой больше нет. Создание этих идеальных геометрических садов в тщетной, безумной попытке вспомнить, как выглядели и пахли настоящие, живые цветы. Одиночество. Одиночество длиною в вечность».