Это был не контакт. Это была агония. Немой, отчаянный крик миллиардов душ, запертых в этой металлической тюрьме навеки, крик, который стал фоном, который стал их миром.

Щуп дрогнул, надломился и отвалился со звонким стуком. Сам комок разобрался на части, рассыпался, превратившись в обычную, мертвую кучу хлама.

И снова, с оглушительным, всесокрушающим ревом, заработал ритм планеты. Дроны рванулись по своим делам, стержни раскалились докрасна, световые реки потекли с прежней интенсивностью. Все вернулось на круги своя. Словно ничего и не было.

Подъем на поверхность проходил в задумчивом молчании. Каждый переваривал увиденное по-своему. Величие планетарного разума было одновременно вдохновляющим и подавляющим. Они стали свидетелями следующего этапа эволюции сознания, но этот этап оказался настолько далек от человеческого понимания, что контакт в привычном смысле был невозможен.

— Что мы расскажем об этом, когда вернемся домой? — спросила Ребекка, когда они вышли на поверхность.

— Правду, — ответил Хейл. — Мы встретились с цивилизацией, которая превзошла биологические ограничения, но при этом не утратила способности к творчеству и красоте.

— И что они одиноки, — добавил Дэн. — Так же одиноки, как и мы.

Затем они молча, не глядя друг на друга, побрели назад, к шаттлу. Никто не посмотрел на показания сканеров. Никто не произнес ни слова. Ужас, боль и горечь откровения были выжжены прямо в их нейронных путях, в самих их душах. Они поняли все. Это не был уход в сон. Это было бегство. Бегство от невыносимой боли бытия, от экзистенциального ужаса смерти и потерь. Их цивилизация не эволюционировала. Она законсервировала свою собственную трагедию в вечном, самовоспроизводящемся механизме, заменив боль — порядком, любовь — геометрией, жизнь — данными. Они не видят сны.

Они кричат. И их крик стал фундаментом их реальности.

Ребекка шла последней, время от времени оборачиваясь назад. Ей казалось, что кто-то следит за их уходом. Не враждебно, но с интересом. Как взрослый может наблюдать за играющими детьми — с легкой грустью о собственном детстве и пониманием того, что между ним и детьми лежит пропасть, которую не перейти.

У самого шаттла произошло то, что изменило все их представления о контакте с планетарным разумом.

Ребекка действительно почувствовала на себе чужой взгляд. Она резко обернулась и увидела… ничего. Обычный пейзаж планеты-компьютера. Роботы, занятые своими делами. Кристаллические структуры, играющие светом.

Но в этот момент в ее шлеме раздалось нечто невероятное.

Это не был звук в привычном понимании. Скорее — прямое воздействие на сознание. Сложное многослойное понятие, которое ее мозг с трудом интерпретировал как смесь приветствия, понимания и прощания.

«Мы знаем, кто вы», — казалось, говорил этот мысленный голос. «Мы помним, какими были когда-то. Вы еще не готовы к тому пути, который выбрали мы. Но когда-нибудь, возможно, мы встретимся снова».

Контакт длился долю секунды. Затем все вернулось к обычному состоянию. Роботы продолжали свою работу, кристаллические структуры мерно пульсировали энергией, планета жила своей загадочной жизнью.

— Ребекка! — окликнул ее Хейл. — Ты идешь?

— Иду, — ответила она, но еще раз оглянулась назад.

На экране ее медицинского сканера мелькнул всплеск активности — кратковременное повышение всех показателей нервной системы. Но приборы зафиксировали и кое-что еще. В момент контакта в ее мозгу возникли новые нейронные связи. Информация, которую она получила, была встроена в ее сознание на самом глубоком уровне. Чужая боль, чужое воспоминание, чужой ужас. Она унесла с собой не послание, а шрам. И тихий, непреходящий ужас от осознания той цены, что ждет любое сознание, решившее сбежать от самого себя в совершенную, бесчувственную машину.

«Кондор» взлетел с поверхности планеты-компьютера без происшествий. Роботы проводили их тем же равнодушием, с которым встретили. Но Ребекка знала — равнодушие было показным. Где-то в глубинах планетарного разума их приход был отмечен, проанализирован и занесен в память.

— Связь с «Шепотом» установлена, — доложила Кэм. — Они ждут нашего доклада.

— Что им скажем? — спросил Дэн, всю дорогу обрабатывавший данные сканеров.

Хейл смотрел в иллюминатор на удаляющуюся планету. Кристаллические структуры постепенно сливались в единый мерцающий узор, а затем планета превратилась в просто яркую точку среди звезд.

— Скажем, что мы нашли ответ на вопрос о молчании Вселенной, — произнес капитан наконец. — Они не молчат. Они видят сны. И наши крики в космической пустоте — всего лишь тихий шум за окном их бесконечной виртуальной реальности.

Он повернулся к экипажу:

— Контакт возможен. Но не тогда, когда хотим мы, а тогда, когда сочтут нужным они. И возможно, для полноценного общения нам придется пройти тот же путь, что прошли они.

— Стать машинами? — спросил Дэн.

— Стать чем-то большим, чем просто биологические существа, — ответил Хейл. — Вопрос в том, готовы ли мы заплатить такую цену за познание истины.

В рубке «Шепота» их ждал взволнованный экипаж. Каждый хотел услышать подробности первого контакта с внеземным разумом. Но рассказ получился не таким, какого они ожидали.

— Значит, они просто игнорируют нас? — спросил Сэм, выслушав доклад.

— Не игнорируют, — возразила Ребекка. — Просто мы для них как дети для взрослых. Они видят нас, понимают, кто мы, но общение возможно только на самом поверхностном уровне.

— А что, если мы попробуем еще раз? — предложил Итан. — Может быть, если мы покажем им наши достижения…

— Парень, — прервал его Ли Вэй, наливая чай в кают-компании, — они превратили целую планету в свой мозг. Что мы можем показать им такого, чего они не знают?

— Нашу человечность, — тихо сказала Ребекка. — То, что мы еще помним, что значит быть живым.

Разговоры продолжались до глубокой ночи по корабельному времени. Каждый пытался осмыслить значение встречи с планетарным разумом для будущего человечества. Означало ли это, что цивилизация неизбежно движется к отказу от биологической формы? Или существуют альтернативные пути развития?

Перед сном Хейл вышел в обсерваторный отсек и долго смотрел на звезды. Где-то там, среди мириадов светящихся точек, жили другие разумы. Некоторые, возможно, только начинали свой путь к звездам. Другие уже давно превратились в что-то столь же недоступное пониманию, как обитатели Gliese 667Cc.

— Сидни, — обратился он к корабельному ИИ, — как ты оцениваешь вероятность того, что человечество изберет похожий путь развития?

— Капитан, — ответила Сидни после долгой паузы, — любая цивилизация рано или поздно сталкивается с ограничениями биологической формы. Пути преодоления этих ограничений могут быть разными. Важно не потерять то, что делает нас людьми.

— А что именно делает нас людьми?

— Способность удивляться. Стремление к красоте. Умение сочувствовать. И, возможно, самое главное — желание делиться своими открытиями с другими.

Хейл кивнул, глядя на звезды. Завтра «Шепот» покинет систему Gliese 667 и отправится дальше, к новым мирам и новым встречам. Но память о планете-компьютере и ее обитателях останется с экипажем навсегда.

Они узнали, что контакт между разумами возможен даже через пропасть эволюционных различий. Но также поняли, что истинное понимание приходит не через технологии, а через сохранение того изначального любопытства и стремления к красоте, которые движут разумными существами, независимо от формы их воплощения.

Планета-компьютер медленно удалялась за кормой «Шепота», унося с собой тайны цифровых цивилизаций. Но экипаж увозил нечто не менее ценное — знание о том, что во Вселенной есть место для самых разных форм разума, и что каждая из них имеет право на существование и уважение.

«Они не спят. Они видят сны», — повторил про себя Хейл слова, сказанные им на планете. И в этих снах, возможно, есть место для воспоминаний о том времени, когда они тоже смотрели на звезды глазами из плоти и крови, мечтая о встрече с другими разумами среди бесконечного космоса.