Астрофизик задумался, поправляя параметры квантового детектора:

— Честно говоря, Итан, я не знаю. Что можно сказать цивилизации, которая превосходит нас настолько же, насколько мы превосходим амеб? «Привет, мы тут летаем по космосу и ищем, с кем бы поболтать?»

Он усмехнулся:

— Возможно, лучшее, что мы можем сделать — просто показать, что мы существуем. Что во Вселенной есть другие разумы, молодые и наивные, но искренне ищущие контакта.

Ли Вэй готовил особенный ужин для экипажа — традиция перед важными миссиями. На камбузе пахло специями и жареным мясом из биореактора. Повар понимал важность ритуалов для поддержания морального духа команды.

— Капитан просил что-нибудь простое, — сказал он Сэму, который заглянул перекусить. — Но в такой день нужно что-то особенное. Готовлю утку по-пекински с овощами из гидропоники.

— Может, это наш последний нормальный ужин, — заметил Сэм, откусывая от сэндвича.

— Тогда тем более надо сделать его запоминающимся.

Хейл проводил время в своей каюте, изучая все доступные данные о системе и планете. На стенах висели распечатки схем планетарной поверхности, энергетических карт, анализов радиосигналов. Капитан пытался найти хоть какую-то закономерность, которая помогла бы понять намерения планетарной цивилизации.

В углу каюты тихо играла классическая музыка — Бах, «Гольдберг-вариации». Хейл всегда слушал эту композицию перед сложными миссиями. Математическая точность и одновременно глубокая эмоциональность музыки помогала ему настроиться на правильный лад.

— Сидни, — обратился он к ИИ, — ты можешь проанализировать структуру их сетевой активности?

— Капитан, то, что происходит на поверхности планеты, превосходит мои возможности анализа на несколько порядков, — ответила Сидни после короткой паузы. — Это как просить калькулятор объяснить работу человеческого мозга. Я могу зафиксировать общие паттерны, но понять их смысл — нет.

— Хотя бы это, — кивнул Хейл, делая пометки в блокноте.

— Капитан, могу ли я высказать наблюдение?

— Конечно.

— В их радиосигналах я обнаружила элементы, которые напоминают музыкальные структуры. Не мелодии в привычном смысле, но сложные гармонические паттерны. Возможно, их коммуникация имеет эстетическую составляющую.

Хейл поднял голову от записей:

— Ты хочешь сказать, что они не просто вычисляют, но и создают?

— Возможно, для них между этими понятиями нет разницы. Вычисление как форма искусства, а искусство как способ познания реальности.

В конце дня экипаж собрался в кают-компании на ужин. Ли Вэй превзошел себя — стол был накрыт лучшей посудой, которая была на борту, а блюда выглядели как произведения искусства.

— В честь первого контакта с внеземным разумом, — провозгласил он тост, поднимая бокал синтетического вина. — И в надежде, что это будет не последний наш совместный ужин.

— За «Шепот» и его экипаж, — добавил Хейл. — За тех, кто остается, и за тех, кто идет навстречу неизвестному.

Ужин проходил в необычной атмосфере — все понимали историческую важность момента, но одновременно боялись того, что может произойти. Разговоры велись негромко, перемежаясь длинными паузами.

— Как думаете, — спросила Ребекка, разрезая утку, — изменимся ли мы после этого контакта?

— Уже изменились, — ответил Дэн. — Одно осознание того, что такие цивилизации существуют, меняет наше понимание места человечества во Вселенной.

— Главное, чтобы изменились к лучшему, — добавил Сэм.

«Кондор» отстыковался от «Шепота» ранним утром по корабельному времени. Тяжелый шаттл медленно отошел от материнского корабля и взял курс на планету. В иллюминаторах пилотской кабины Gliese 667Cc росла с каждой минутой, открывая все новые детали своей невероятной поверхности.

Кэм вела шаттл уверенно, ее руки крепко сжимали штурвал. Даже для опытной военной летчицы это был совершенно новый опыт — посадка на планету, населенную разумом неизвестной природы.

— Энергетические показания зашкаливают, — доложил Дэн с места второго пилота, следя за приборами. — По мере приближения сигналы становятся все более структурированными.

Хейл сидел на командном месте, наблюдая за снижением. Ребекка проверяла медицинское оборудование. Атмосфера в шаттле была напряженной, но контролируемой — профессионализм взял верх над естественным человеческим страхом перед неизвестным.

Планета росла в иллюминаторах, и с каждым километром становилось яснее, насколько кардинально она изменилась. Никаких следов океанов, континентов или атмосферы в привычном понимании. Вместо этого — бесконечные кристаллические структуры, соединенные светящимися магистралями, которые пульсировали энергией.

— Мощность, которая здесь циркулирует, может обеспечить энергией сотню таких планет, как Земля, — пробормотал Дэн, изучая показания сенсоров.

— На что они ее тратят? — спросила Ребекка.

— На мышление, — ответил Дэн просто. — На чистое, невообразимо сложное мышление.

Поверхность планеты представляла собой фантастическое зрелище. Кристаллические башни уходили в небо на километры, их грани переливались всеми цветами спектра. Между ними тянулись мосты и туннели из какого-то полупрозрачного материала, по которым бежали потоки света. Вся планета походила на гигантскую схему материнской платы, только живую и постоянно изменяющуюся.

— Ищем место для посадки, — сказала Кэм, маневрируя между высокими структурами. — Желательно подальше от основных энергетических узлов.

Они выбрали относительно спокойную зону между невысокими кристаллическими образованиями. Даже здесь воздух гудел от низкочастотных вибраций, а почва под ногами слегка дрожала от мощных токов, текущих в глубине планеты.

«Кондор» мягко коснулся поверхности. Автоматические системы просканировали окружающую среду и дали зеленый свет для выхода.

— Атмосфера пригодна для дыхания, — доложила Ребекка, изучив данные сканеров. — Состав почти земной, только чуть больше озона и следы инертных газов, которых нет в нашей таблице элементов.

— Температура плюс восемнадцать по Цельсию, — добавил Дэн. — Влажность низкая. Радиационный фон в норме.

Хейл встал и направился к люку:

— Выходим. Помните — мы наблюдатели, не исследователи. Никаких попыток что-либо трогать или брать образцы без моего разрешения.

Когда люк «Кондора» открылся, на них обрушилась не какофония, а единый, оглушительный аккорд мироздания, звук, который ощущался не ушами, а каждой клеткой тела, вдавливаясь в кости, в зубы, в самое нутро. Это был гул не машин, а самой планеты, поющей басовитый, бесконечный гимн самой себе. Воздух, густой и упругий, пах озоном, сталью и чем-то неуловимо сладким, словно переплавленная пластмасса и мед, с едва уловимой горьковатой нотой силикона и статики.

Хейл сделал первый шаг, и его ботинок утонул по щиколотку не в грунте, а в сплошном ковре из микроскопических шестеренок, кристаллов и золотых проводящих нитей, медленно вращающихся и переливающихся, как стальные опилки под магнитным полем. При каждом шаге этот живой слой приходил в движение, волнами расходясь от его ног, и на мгновение обнажал темную, стеклянную основу, испещренную тончайшими золотыми прожилками, пульсирующими мягким светом. Планета дышала под ним. Живая. Металлическая. Мыслящая.

— Господи, — выдохнул Дэн, опустившись на одно колено. Он провел рукой в перчатке по поверхности. Шестеренки цеплялись за материал, пытаясь провернуться, нити обвивались вокруг его пальцев, словно любопытные червячки. — Это не почва. Это… механический лишайник. Фрактальный компьютер, растущий из каждого квадратного миллиметра. Смотрите, он реагирует на давление, на температуру… На саму жизнь.

Ребекка вышла следом, оглядываясь вокруг с профессиональным вниманием психолога. Ее больше всего интересовало, как это невероятное зрелище повлияет на человеческую психику.

— Ощущения необычные, — сказала она в микрофон. — Масштаб подавляющий, но не вызывает панику. Скорее чувство… ничтожности. Как муравей в соборе.