Ждем.

Они парили между стволами, дышали на желуди, и деревья не отвечали. Гаадов беспокойство росло с каждой минутой.

Все было завершено.

Жарина солнца безразлично висела на своем вечном месте. Беспокойство превратилось в отчаяние.

Неужели он ошибся снова?

Я не мог ошибиться.

Потусторонний мир немел. Гаад бросился к стене мрака, разжал его яростным ударом хвоста, бросился от дуба к дубу, непрестанно распевая.

Не в этот раз!

Остановился над могилой Мамая. Крупнейший дуб пылал красными листьями. Ветви его клонились под тяжестью множества желудей. Вплотную рос молодой дубок — дерево Савки.

Прошу...

Время шло, и с ним плыла их сила. Змей опутал ствол дуба, затаив дыхание...

Умоляю!

И Потусторонний мир ответил.

Зашуршало, зашевелилось, ощетинилось множеством побегов, прорезавшихся по следам кровавых источников. Тянулось, выструнивалось, наливалось, почковалось и раскрывалось, словно за мгновение истекали месяцы, а землю шевелило новыми зелеными клювами, стремившимися взорваться стремительным ростом. Все распускалось, бубнело, выстреливало, сочилось живицей и соком, росло, росло, росло неустанно.

Гаад слетел с дерева и помчался по огревшейся, чтобы убедиться, что так происходит повсюду: и так оно и было.

Красочные пятна вырастали вокруг дубов — молодые поляны, полные неизвестных соцветий Северина, трав, цветов, кустов и деревьев изобиловали, тянулись проложенными кровью тропинками к другим островкам, встречались зелеными пальцами, сцеплялись и объединенными силами. Мертвую землю затягивало прядями зеленого одеяла.

Да! Да!

Гаад торжествовал, и Северин радовался вместе с ним.

Змей скользнул к свежей зелени - там, между травами, шевелились первые жучки. Спешно грызли первые листья, опыляли первые цветки, крутили первые куколки и откладывали первые яйца.

Живите и размножайтесь!

Выжженные кручи древних деревьев порастали грибами, камни покрылись пушистым мхом. Первые деревья достигли человеческого роста, некоторые из них цвели, а некоторые уже вывешивали маленькие плоды.

Под гибким наступлением леса тьма отползала прочь.

Как это прекрасно...

Змей закричал, и сразу дул ветер — первый ветер Потустороннего мира. Собрал молодые желуди и другие семена, понес в земли, куда не доходили чары восстановления, вернулся озорным шквалом, сорвал дубовые листья и закрутил красным теплым краем над зеленым морем.

Змей плавал в его холодных потоках.

Удалось! Мне удалось!

Вслед за ветром пробивались источники. Не крови, не мертвой воды, похожей на стекло, а настоящей чистой воды. Били из-под корней, расщепляли скалы, лязгали котловинами, катились оврагами, обнимались с другими ручейками и вместе проталкивали овражки, унося за собой новую жизнь.

Северину показалось, что в зарослях мигнула пара желтых глаз.

Теперь они будут жить здесь. У себя дома. Дома! Слышишь, человек? Ты не только уничтожил проклятие, но и остановил великую беду, ожидающую твой мир!

Не успел он понять, о какой беде говорил Гаад, когда послышалось пение. Неужели призраки возвращались к жизни? Или немногочисленные жители Потойбича уже начали празднование?

Он прислушался, и понял, что понимает каждое слово. Пели на родном языке! Песня плыла отовсюду, наполняла Потусторонний мир от земли до небес, ежесекундно к ней присоединялись десятки новых голосов, но Северин до сих пор не заметил ни одного певца.

Так поют дубравы.

Это была самая прекрасная песня, которую он хоть когда-то слышал. Между шорохом молодых листьев звучали голоса рыцарей Серого Ордена: Мамая, Сокола, Медведя, Лисы, Волка, их джур, тысячи других людей, живших задолго до Северинового рождения и отдавших жизнь за страну, которую поклялись защищать, мужчины и женщины разных сословий, с сел и городов, с пол и городов, с пол и городов; испугались проклятия и стали на волчью тропу — каждый распевал собственную историю. Когда росли и мечтали, любили и ненавидели, дружили и враждовали, смеялись и плакали, жили и умирали... Голоса сливались в песнь величайшего хора, когда-то существовавшего, в песню высокую и чистую, словно снег на горном кряже, песню откровенную и песню смерти, песню вселенной, песню песен.

В этом слаженном плетении он собирал отдельные нити. Тени духов? Голоса крови? Вспышки представь, что пыталась утешить его в последние минуты? Бозно.

Слышал Ярославу Вдовиченко, впервые показавшую ему хрупкость жизни.

— Спасибо, что уволил моего сына, крестнику.

Слышал Захара Козориза, заменившего ему родного отца.

— Я знал, что ты превзойдешь меня, казачий!

Слышал Марка Вишняка, который пел вместе с несколькими молодыми голосами.

— А из тебя вышли люди, да?

Слышал Ивана Чернововка, славившего непреодолимую борьбу до последнего вздоха.

— Ты должен стать есаулой, а не умирать.

Слышал Веру Забилу, поздравлявшую гармонию миров.

— Не бойся, Щезник, это только начало!

Слышал Филиппа Олефира, погибшего на собственных условиях.

— Уничтоженное проклятие стоило одной жизни.

Слышал Савку Деригору, отомстившему за годы заключенного разума.

— Жаль, что мы так и не выпили снова, да?

Слышал Гната Бойко, скучавшего по семье.

– Неплохое получилось, но мне не хватило.

Слышал Катрю, его любимую Катрю, тосковавшую за дочерью.

— Радуюсь, что ты разделил эту тропу со мной...

Слышал Игоря Чернововка, который пал жертвой собственного Зверя.

– Я горжусь тобой, сын.

Слышал женский голос, который не сразу узнал.

- Я люблю тебя, волчок.

Мама. Это был мамин голос.

Северин плакал. Плакал через конченую жизнь и потерянных близких, плакал от принадлежности к чему-то величественному, прекрасному и необъятному, плакал, потому что слезы стали тем единственным следом, что он мог оставить после себя. Торжественный гимн поднимался к небесам, краял темные тучи, и вдруг тусклое светило сверкнуло золотом, качалось и медленно поплыло за горизонт.

Я сделал это.

Подобные жемчужины слезы падали, касались земли, сходили новыми побегами. Изящным, почти прозрачным змеиным телом Северин плыл на волнах песни дубрав, ловил знакомые голоса и говорил к ним, пока последние силы не оставили его.

Сделал это. Сделал...

Гаадов шепот стих.

Потом запало ничто.

Проснувшись на рассвете, Ярема выругался. Он всегда любил дать храпа, хорошенько выспаться, повернуться на другую сторону, поправить подушку, нырнуть в новый сон... И вот это маленькое утешение исчезло. Глаза, словно заклятые, открывались до первых лучей солнца, трепещущий сновидение погибал, и как ни характерник пытался заснуть снова — все напрасно. Пробуждение было мгновенным, безжалостным и безвозвратным.

Подушка напоминала бревно. Ярема хрустнул потерпевшей шее, выругался второй раз. В комнате было темно и холодно. За окрашенными морозными узорами окном царил мрак. Яровой укутался в одеяло, зажег свечу, кое-как умылся. На непогоду утраченный глаз всегда дергался болью.

В трубе острог уголь. Через пустой холл шляхтич вышел на Контрактовую площадь, усеянную пригоршнями ночного снега.

Отель назывался Midna ruja, и открылся он всего несколько недель назад. Несмотря на выгодное расположение и историю, гостей было немного. До падения Киева здесь красовался известный «Diamantovyi Раlас», который ордынцы растрогали и ощипали, заодно убив владельцев, пытавшихся постоять за имущество. Новые хозяева спешно залатали разбитое, кое-как меблировав ограбленное и стали сдавать нумеры каждому желающему за несколько грош на ночь (оплата заранее). От роскошного заведения, которое было одним из символов Контрактовой площади, остались сами стены с потертыми обоями и наглыми грызунами.

Сегодня приснилось чертовски приятное — Сильвия в постели... Но он ничего не запомнил. Обидно! Ярема знал, что ему не спится: он ждал птицы от Лины. Северин обещал, что пришлет известие на рассвете дня солнцестояния, и предупредил, что ворона может не найти адресата под крышами. С тех пор Яровой каждое утро просыпался, ругался и шел на улицу. Он знал дату зимнего солнцестояния, но все равно вставал и выходил — а как вдруг что-нибудь случится, и птица прилетит раньше?