— Сложно сказать, — помедлив, отозвалась Лалия. — Владыке непросто даются такие решения. У него вообще некоторая слабость к анхам и их правам. — Она усмехнулась, разгладила замявшийся манжет и только тогда взглянула на Лин. — Но вчера был сложный день. Хесса выбрала крайне неудачное время, да и ты тоже. Если бы Сардар отказался от нее, владыка принимал бы решение сам. Возможно, сначала говорил бы с ней, или хотя бы выслушал мою версию. В таких вещах он мне обычно доверяет. Но иногда ему не до сераля. Боюсь, сейчас тот самый случай. Опасная ситуация для всех, кто подвернется под горячую руку. И особенно для тех, кто не понимает с первого раза. Так что твоей Хессе повезло. Снова.

— И мне? — спросила Лин. — Ворвалась без спроса, наговорила бездна знает чего… Хотя сама спрашивала о правилах для анх, еще в первый день, и должна была бы вспомнить. И Ладуш пытался меня остановить. Бе-ездна… Я сидела тут, думала о нем, о Хессе, и только теперь поняла, что сама прошла по краю. Он же в бешенстве был. Но всего лишь велел Ладушу увести меня и больше к нему не пускать. А мог бы… даже не знаю, что.

— Все что угодно. Но мы ведь говорим об Асире, а не об абстрактном владыке, верно? Так что закончить жизнь в вольере зверогрызов или в бассейне для акул тебе вряд ли грозило.

— «Вряд ли», — повторила Лин. — Что значит «в принципе не исключено»?

Лалия тихо рассмеялась.

— Не воспринимай все так буквально. Если твое представление о кродахах верно хотя бы наполовину, ты знаешь, что они далеко не всегда способны себя контролировать. А жажда крови или приступ ярости и вовсе могут довести их до звериного исступления. Но есть те, кому нравится терять контроль. Они считают это нормальным. Владыка Асир так не считает. Иногда мне кажется, что зря. Но это мне.

— Ты мне напомнила… я спрошу еще, ладно? Не о нем, о себе. Я его так разозлила… был момент, показалось — убьет на месте. И я… — Лин запнулась, не зная, как объяснить то ужаснувшее ее ощущение. — Скажи, это вообще нормально, когда понимаешь — тебе одним щелчком могут шею свернуть, но похрен? Не потому что ты кретинка, которая сдохнуть не боится, не ради чего-то важного. Просто именно от этого кродаха ты все примешь. Даже свернутую шею. Мне, может, правда крышу снесло, а я и не заметила?

— Это опасное чувство, — помолчав, сказала Лалия. — Очень опасное. Очень свойственное анхам. Оно роднит нас всех. Как ты думаешь, почему кродахи правят миром? Потому что это они решают, жить нам или умереть, а мы с готовностью подставляем шею. Безумие анхи от неразделенной течки, которого так боятся многие, на самом деле не так уж и страшно. Ты сходишь с ума, и тебе уже все равно. Насадиться животом на меч своего кродаха, осознавая, что делаешь и почему — гораздо страшнее, не так ли? Не думаю, что владыка когда-нибудь может захотеть чего-то подобного из прихоти, но кродахов пьянит власть над нами, а мы любим давать им желаемое. Однако в Имхаре очень строгие законы. Именно для них, потому что это не наша, а их ответственность. После того, как владыка эти законы придумал и умудрился сделать жизнь кродахов гораздо сложнее, чем раньше, Ишвасу лихорадило несколько лет. Многие тогда уехали отсюда подальше. Туда, где их не казнят за милые безобидные шалости. И да, разумеется, с твоей крышей все в порядке, — у Лалии дрогнули губы. — Тебе повезло, ты выбрала разумного кродаха, которого не порадует, если анха изрежет себя ножом или полезет в петлю для его удовольствия. Хотя… лично мне иногда очень не хватает острых ощущений. И я бы не отказалась от петли, если бы знала, что в последний момент меня из нее вытащат.

— Вот бездна, — пробормотала Лин. — Нет, до таких острых ощущений я, надеюсь, не дойду, прости. Но все равно. Как это вообще совмещается с нормальной жизнью? С самоуважением, гордостью, с какими-то своими желаниями? А я, дура, течки боялась.

— Легко, — Лалия пожала плечами. — Главное всегда помнить, что на самом деле власти над кродахами у нас не меньше, чем у них над нами. Ты не безмозглое слюнявое существо, ты — анха. Ты способна сделать из себя что угодно. Если, конечно, у тебя хватит на это мозгов. Раз ты выбрала своего кродаха, значит, увидела в нем что-то, во что поверила, что-то, что может сделать тебя сильнее и счастливее. А если не сумела потом распорядиться этим добром — в этом некого винить, кроме себя.

— Он тоже сказал однажды что-то похожее, — вспомнила Лин. — Что каждому нужен тот, к кому можно прийти и взять у него именно то, чего тебе не хватает. Будь то сила или слабость, или что-то еще… Наверное, к этому тоже нужно привыкнуть. Примерно как к смазке и перспективе течки.

Лалия вдруг напряглась, повернула голову в сторону дверного проема, то ли вслушиваясь, то ли всматриваясь.

— На этом мы закончим нашу приятную беседу, — сказала еле слышно. — Нет настроения радовать чужие уши. Попробуй поспать. Ты не в казармах, не в пыточной, жива, а значит, все не настолько плохо.

— Подожди, — Лин схватила ее за руку, не давая уйти немедленно. Зашептала: — Меня он больше не хочет видеть, а я не могу молчать. Он ранен. Я пришла к нему почти ночью, в спальню, и меня не заметил ни один стражник. Ни один. А если бы это был убийца? Утром нашли бы труп? Это не охрана, а… — она запнулась, не зная, как выразить словами всю бестолковость местной стражи. — В общем, я тебя прошу, скажи тому, кто может что-то с этим сделать.

— Он запретил стражу со стороны сада и сераля. — Лалия качнула головой. — И даже после вчерашнего никто из нас не смог его переубедить. Он упрям. Но не бойся, не беззащитен.

Лин кивнула и разжала пальцы. Лалия ушла молча. А Лин поняла вдруг, что долгий и, чего уж, тяжелый разговор каким-то непостижимым образом собрал ее из осколков и вернул если не радость или душевное спокойствие, то хотя бы силы жить дальше. И к совету Лалии стоило прислушаться, в конце концов, сон — тоже не худший способ никого не видеть.

Но прежде чем лечь, Лин подняла с пола пропахшую Асиром рубашку и сунула под подушку.

Владыка держал за плечи жесткой, болезненной хваткой. Вжимал ее в стену и сам прижимался, так что Лин чувствовала едва сдерживаемую дрожь, а в голове мутилось от тяжелого, лишающего воли запаха. Встряхнув Лин, зарычал в ухо:

— Бесишь. Не понимаешь. Убирайся. Пошла вон, пока я тебя не убил, меня не порадует твой труп.

Лин дернулась и проснулась.

Спина болела, будто не вчера и не во сне, а только что в стену прилетела. Рука под подушкой комкала нежный шелк рубашки, другой рукой Лин сминала наволочку — кажется, снилось, что вот так же вцепилась в Асира. Не хотела, чтобы тот прогонял.

В окно лился яркий послеполуденный свет, из общего зала доносились голоса и звон посуды. Лин поморщилась: проснуться бы чуть раньше, хоть за полчаса до обеда. Теперь допоздна все будут торчать здесь, выйдешь из комнаты, да что там, с кровати встанешь, и тут же окажешься зрелищем номер один. До тех пор, пока снова не явится какой-нибудь кродах.

Она перевернулась на бок, натянула одеяло на голову и закрыла глаза. Но сон уже не шел. Зато полезли в голову мысли. Может, владыка и в самом деле прогнал ее лишь потому, что побоялся убить? Не хотелось верить, что за коротким, но яростным «убирайся» крылась не забота, а разочарование. Но… «Не впускать ее ко мне больше», так ведь он сказал? Похоже, стоило признать худшее.

В зале вдруг воцарилась тишина. А потом кто-то завизжал, громко и истерично:

— Господин Ладуш. Это не может быть правдой. Не может.

Лин застонала и села. Даже если и могла бы заснуть снова, не под очередной же скандал.

— Тихо. Распоряжения владыки и первого советника не обсуждаются. Или ты забыла об этом, Ирада?

Надо вставать.

— Нет, но мы все думаем…

Найти Лалию и все-таки спросить, что с владыкой, насколько серьезна рана, нашли ли убийцу… и вообще…

— Заткнись. Я не хочу в карцер из-за тебя, а ты нарываешься, — Лин узнала обычно невыразительный и тихий голос Тасфии и даже моргнула от удивления. Та предпочитала ни во что не вмешиваться. — Две истерички уже наорались, может, хватит? Голова болит.