Еще несколько минут назад, когда Роман, промокший до нитки и дрожащий от холода, вошел в дом, он казался растерянным и беззащитным перед лицом разбушевавшейся стихии. Его темные волосы слиплись на лбу, а с лица стекали струйки воды, оставляя мокрые следы на полу. Но миссис Грант не позволила ему и секунды пробыть в таком состоянии. С проворством, не свойственным ее возрасту и положению, она сорвала с его плеч тяжелую мокрую накидку, совершенно забыв о правилах, которые обычно неукоснительно соблюдала, и рискуя испачкать недавно вычищенный персидский ковер в холле.

Эмили едва успела заметить, как ручьи воды стекали на паркет, образуя небольшую лужу, как миссис Грант уже вела Романа в лучшую гостиную, словно драгоценного пленника, которого нужно было срочно спасти от неминуемой опасности. Она буквально толкала его перед собой, словно боялась, что он передумает и сбежит обратно в бушующую непогоду. Но в ее глазах, помимо заботы, читалась какая-то лихорадочная надежда, словно от его спасения зависело ее собственное благополучие.

С гордостью, достойной королевы, представляющей свои владения, она указала Роману на самое удобное место у камина, где потрескивали поленья, обещая тепло и уют. Огонь весело плясал в камине, отбрасывая причудливые тени на стены, но Эмили была уверена, что они не смогут скрыть истинные мотивы миссис Грант. Едва он опустился в глубокое бархатное кресло, словно утопая в его мягких объятиях, как перед ним, словно по мановению волшебной палочки, появился графин с запотевшей кукурузной водкой.

Той самой, которая обычно хранилась под семью замками в сейфе в кабинете миссис Грант и считалась неприкосновенным запасом, предназначенным исключительно для особых случаев или важных гостей, которых в пансионе, казалось, не было со времен Наполеона. Еще минуту назад Эмили была уверена, что эта водка останется нетронутой до самой смерти миссис Грант. Этот жест был настолько экстравагантным, что Эмили едва не подавилась воздухом от изумления. Миссис Грант всегда была скупой и бережливой, и видеть, как она так легко расстаётся со своим самым ценным запасом, было поистине невероятным зрелищем.

- О, сэр, вы просто не представляете, как я счастлива, что у этой юной леди нашелся близкий родственник! — защебетала миссис Грант неестественно слащавым голосом, резавшим слух своей фальшью. Она заглядывала Роману в глаза с такой подобострастной теплотой, словно они были старыми друзьями, объединенными общей тайной, словно они вместе делили какие-то забавные воспоминания. Затем, повернувшись к Эмили, она скорбно поджала губы, изображая искреннее сожаление. - Конечно, я буду ужасно скучать по Эмили. Я очень привязалась к ней, она мне как дочь. За те месяцы, что она прожила в моём пансионе, мы стали почти семьёй. Я всегда буду помнить наши тихие вечера за чашкой чая и наши долгие прогулки по саду...

Её голос дрожал от наигранной скорби, но Эмили чувствовала, что за этим лицемерным спектаклем кроется лишь холодный расчёт и желание произвести впечатление на гостя. Она буквально плела паутину лжи, надеясь поймать в неё Романа и извлечь из этого максимальную выгоду.

Эмили, с ее проницательным взглядом и обостренным чувством справедливости, наблюдала за этим тщательно срежиссированным представлением с растущим недоверием и иронией. «Миссис Грант привязалась ко мне? Считает меня своей дочерью?» — эта мысль казалась настолько абсурдной и нелепой, что Эмили с трудом сдержала горький смех, который так и рвался наружу.

За спиной у миссис Грант она даже закатила глаза, не в силах скрыть свое презрение. Она прекрасно знала истинную цену этим приторным словам и фальшивой заботе, исходящим от этой расчётливой и лицемерной женщины. За каждым её поступком, за каждой натянутой улыбкой скрывалась лишь жажда наживы и непоколебимая уверенность в собственной непогрешимости. Эмили прекрасно помнила все те колкости, все те придирки и мелочные замечания, которыми миссис Грант щедро одаривала её в прошлом. Всё это делало её нынешнее поведение ещё более отвратительным и лицемерным.

Эмили ясно видела, что миссис Грант готова на всё, лишь бы угодить влиятельному и, судя по всему, очень богатому Роману Агилару. Она старалась выставить себя в самом выгодном свете, очевидно, надеясь на щедрое вознаграждение, которое могло бы поправить её пошатнувшееся финансовое положение. Циничная игра продолжалась, и Эмили чувствовала себя пешкой в этой тщательно спланированной партии, которую разыгрывала миссис Грант.

Ей оставалось только гадать, какую роль уготовила ей хозяйка пансиона в этом спектакле и какой ценой ей придётся заплатить за неожиданное появление этого «родственника». Возможно, миссис Грант планировала выдать ее за него замуж? Или, что еще хуже, избавиться от нее, чтобы не мешала ее корыстным планам? Напряжение висело в воздухе, ощутимое, как густой туман, и Эмили чувствовала, что за маской показной любезности скрывается что-то темное и зловещее, что-то, что предвещает беду. Впервые за всё время пребывания в пансионе Эмили почувствовала настоящий страх. Этот страх сковывал её движения, парализовал волю и заставлял чувствовать себя беспомощной жертвой в руках безжалостной хищницы. Она должна была найти способ вырваться из этой паутины лжи и корысти, пока не стало слишком поздно.

Только на следующее утро, после того как Эмили и Роман Агилар покинули пыльный и мрачный пансион миссис Грант, девушка открылась дяде, словно плотина рухнула под напором сдерживаемых чувств. Унизительное общение с хозяйкой пансиона, капля за каплей отравлявшее её существование, теперь вылилось в бурный поток негодования. Всю дорогу до вокзала она молчала, стиснув зубы и неотрывно глядя в окно кареты, пытаясь скрыть клокочущую внутри ярость и глубокую обиду. Серое небо, отражавшееся в мутных стёклах, казалось, вторит её настроению. Но теперь, когда зловонная клоака пансиона с его паутиной сплетен и лицемерных улыбок, казалось, навсегда осталась позади, когда унылый силуэт здания, усеянного дымоходами и печными трубами, растворился в утренней дымке, она больше не могла и не хотела молчать. Тяжёлое чувство несправедливости, годами копившееся, словно камень в груди, требовало выхода, грозя разорвать её изнутри.

– Зря вы заплатили миссис Грант за моё проживание в течение двух месяцев, сэр! – воскликнула Эмили, её голос дрожал, как осенний лист на ветру, а в глазах, обычно сияющих юношеским задором, плескалось море слёз. Крупные, неконтролируемые капли предательски срывались с подрагивающих ресниц, оставляя мокрые следы на помятом подоле её скромного платья. – Мы с ней договорились, что я буду отрабатывать питание и жильё! Это было условием! Я мыла полы до блеска, пока в них не начало отражаться моё измученное лицо, чистила камины, пока руки не покрылись болезненными трещинами и не начали кровоточить, драила посуду с утра до ночи, пока спина не перестала разгибаться! Я работала как проклятая! Я превратилась в служанку! Я ничего ей не должна за проживание! И уж тем более она не имела права говорить, что я занимала лучшую комнату в пансионе! Да там крысы жирнее меня! Они чувствовали себя там хозяевами! Моя комната находилась на чердаке! Под самой крышей! Там было сыро, как в погребе, воздух был пропитан затхлой плесенью, летом душно, как в аду, а зимой невыносимо холодно, ветер гулял сквозь щели в стенах, завывая жалобную песню, как призрак, не давая сомкнуть глаз по ночам! Каждую ночь я просыпалась в ужасе! А окно... какое там окно! Маленькая дыра, едва пропускавшая скудный свет, была безнадежно затянута паутиной, словно нарочно, чтобы я не видела солнечного света! Она превратила мою жизнь в кошмар! Я уверена, она специально поселила меня там, чтобы сломить! Чтобы я почувствовала себя никем! Чтобы я осознала всю глубину своего ничтожества! Она наслаждалась моей беспомощностью! Она питалась моей болью! Это было… бесчеловечно!