Отцу Эмили никогда особо не везло за карточным столом; удача редко обращала на него внимание, предпочитая обходить стороной его рискованные блефы и плохо просчитанные ходы. Но теперь, казалось, фортуна окончательно отвернулась от него, словно наказывая за все прошлые грехи и легкомысленные поступки, за потерянные фермы и растраченное наследство. На этот раз судьба сыграла с ним особенно злую шутку в этом безымянном, ничем не примечательном городке на техасском берегу реки Сабин, затерянном среди бескрайних хлопковых полей, колышущихся на ветру, словно белое море, и дремотных болот, где воздух был тяжёлым от влажности и жужжания комаров.

Мэтью снял убогую комнату в полуразрушенном пансионе под названием «Уютный уголок», где пахло сыростью, плесенью и дешёвым табаком, которым курил владелец, ворчливый старый немец по имени Ганс. Именно здесь, в этой затхлой лачуге, Эмили сейчас сидела, безучастно глядя в окно на унылый пейзаж: покосившийся забор, старую повозку, заросшую сорняками, и одинокого ворона, каркающего на ветвях старого дуба. Он договорился с хозяйкой, миссис Грант, женщиной с суровым взглядом и добрым сердцем, скрытым за множеством морщин и грубоватым поведением, что в обмен на комнату и питание Эмили будет мыть полы, помогать ей готовить простые блюда, такие как кукурузная каша и бобы, и выполнять другие работы по дому, например, носить воду из колодца и стирать бельё в кадке. Это было унизительно для девушки, воспитанной в лучших традициях южной аристократии, но у них не было другого выбора. Кларки были на грани и цеплялись за любую возможность выжить.

Не успели они поселиться в пансионе, как Мэтью Кларк, не теряя времени, сразу же направился в захудалый салун через дорогу, метко названный «Одинокая звезда». Этот салун с его скрипучей дверью, обитой потертой кожей, тусклым светом керосиновых ламп, отбрасывающих мерцающие тени, и запахом дешевого виски, пота и застарелой мочи был сердцем деревни. Это было место сбора ковбоев, фермеров и усталых путников, которые хотели выпить огненной воды, поиграть в карты, обменяться новостями и провести долгий вечер под звуки фальшиво играющего пианино и шумного смеха. Как всегда, Мэтью не терпелось попытать счастья в картах, и на этот раз он возлагал особые надежды на выигрыш. У него был только один план: сорвать джекпот, выиграть достаточно крупную сумму, чтобы вытащить их с Эмили из этой передряги и вернуть им хоть какое-то подобие прежнего благополучия.

В первую ночь ему необычайно повезло. Карты сами падали ему в руки, как по волшебству; он выигрывал партию за партией, складывая стопки смятых банкнот и блестящих серебряных монет. Удача улыбалась ему, обнажая пожелтевшие зубы, и он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Воодушевлённый этим успехом, он решил остаться в этой деревне ещё на один день и снова испытать судьбу, по-видимому, забыв о том, что удача непостоянна и ей нельзя слепо доверять.

В тот роковой вечер, два месяца назад, удача отвернулась от Мэттью Кларка. Она отвернулась от него в последний раз в его жизни, оставив его наедине с его пороками и необдуманными решениями, с его жадностью и неспособностью вовремя остановиться. Он проиграл все свои деньги, до последней монеты, включая то, что выиграл накануне вечером, и напился до беспамятства, пытаясь утопить свою горечь в дешёвом виски. В приступе отчаяния, подпитываемого алкоголем и гневом, он обвинил своего удачливого соперника, коренастого краснолицего фермера с хитрыми глазами, в мошенничестве, во всех смертных грехах и в использовании краплёных карт.

Обмениваясь оскорблениями и угрозами, пьяные соперники, чьи нервы были на пределе, выхватили из кобур револьверы, сталь которых сверкнула в тусклом свете лампы. В зале воцарилась напряжённая и зловещая тишина, нарушаемая лишь щелчками взводимых курков и тяжёлым дыханием присутствующих. Раздались выстрелы, эхом разнёсшиеся по округе, нарушившие ночную тишину и разбудившие собак в соседних домах. Через секунду Мэтью лежал на грязном полу в луже собственной крови, смешанной с пролитым виски и окурками, истекая кровью и кашляя ею вместе со стонами, а над ним нависала тень смерти, неумолимая и беспощадная. Его карточная игра закончилась раз и навсегда, а вместе с ней и его никчёмная жизнь.

Эмили встала с кровати, сбросив одеяло, которое стало лишним в душной комнате, пропахшей пылью и увядающими воспоминаниями. Ткань беззвучно скользнула на пол, словно сбрасывая бремя сна, но не принося облегчения. Каждый шорох, каждый скрип расшатанной половицы под босыми ногами — всё казалось нарочито громким в гнетущей тишине дома, словно звуки пытались вырваться из плена забвения. Она привыкла к этой тишине, но сегодня она давила особенно сильно, словно весь мир замер, затаив дыхание в ожидании чего-то неизбежного, словно перед бурей. Эмили нервно расхаживала по обшарпанному паркету, испещренному сетью потертостей и трещин — отражением тех лет, что он повидал, и той боли, которую он, казалось, впитал в себя, словно живой свидетель ушедшей эпохи. Каждый шаг сопровождался тихим скрипом, словно вторя ее собственному смятению, ее внутреннему хаосу, в котором смешались любовь, горечь, стыд и отчаяние — сложная симфония чувств, разрывающая ее изнутри.

Она любила отца, горевала по нему — глубина этой любви была безгранична, как и океан тоски, захлестнувший ее душу, бездонный и неумолимый. Она помнила его сильным, жизнерадостным, любящим, помнила его смех, наполнявший дом теплом, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. Но эта память, как старая фотография, выцветала под натиском настоящего, под тяжестью той реальности, в которой ее отец превратился в тень самого себя, в угасший уголек былого пламени. И, несмотря на все это, на святую память и непоколебимую любовь, она упорно гнала от себя разъедающую мысль о том, что более сильный мужчина, мужчина с большим запасом внутренней прочности, смог бы достойно пережить смерть жены и не опустился бы до той жалкой, сломленной фигуры, в которую превратился Мэтью, до жалкой пародии на прежнего отца.

Мужчина с более сильным характером никогда бы не позволил горю так искалечить себя, не позволил бы отчаянию парализовать волю и разум, не превратился бы в живой труп, бродящий по дому. Он продолжал бы жить ради дочери, ради памяти о любимой женщине, находил бы в этом силы двигаться дальше, видел бы в этом стимул к жизни. Всякий раз, когда Эмили приходила в голову эта мысль, ей становилось невыносимо стыдно за отца — за его слабость, за его безволие, за ту пропасть, которая выросла между ними за последние годы, словно непроходимая стена, воздвигнутая горем. Но к этому стыду примешивалось горькое раздражение, жгучая обида, словно яд, медленно отравляющий ее душу.

Мэтью замкнулся в своём горе, возвёл вокруг себя непробиваемую стену отчаяния, отгородившись от дочери, словно она была не живым человеком, нуждающимся в поддержке, а призраком прошлого, напоминающим о его утрате, словно она была живым укором. Он видел в ней скорее напоминание о боли, чем повод для надежды. Если бы он лучше заботился о ней, если бы не был поглощён только собственной болью, если бы хоть раз попытался увидеть её страх и одиночество, то сейчас она не осталась бы совсем одна, без средств к существованию, словно вырванное с корнем растение, брошенное на каменистую почву, и не зависела бы от совершенно чужих, практически незнакомых людей, от их милости и сочувствия, которые она принимала с унизительной благодарностью, словно подаяние. Она чувствовала себя паразитом, живущим за чужой счёт.

Эмили вдруг стало невыносимо грустно, она так остро ощутила собственное одиночество и бессилие, что закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Слезы текли сквозь пальцы, обжигая кожу горячими каплями отчаяния, словно кислота. Они были безмолвным криком, мольбой о помощи, которую никто не слышал, эхом, растворяющимся в тишине дома. Что делать? Куда идти? В этом старом доме, наполненном призраками прошлого, она чувствовала себя пленницей, запертой в лабиринте собственных страхов, из которого не было выхода. Сразу после смерти отца она дрожащими от волнения руками написала своему единственному родственнику, Роману Агилару, дяде по материнской линии, которого она видела лишь пару раз в детстве и смутно помнила его лицо и добрую улыбку, словно луч света в тёмном царстве. В письме она сообщала о внезапной смерти Мэтью, о своём бедственном положении, о полной нищете, в которой они оказались, и робко просила о помощи, надеясь, что кровные узы окажутся сильнее расстояния и времени, словно молясь.