Само вырвалось. Кондрат так жаждал услышать положительный ответ, что даже графское хладнокровие не справилось.

— Ищем, — спокойно ответил Беллендорф и, выдержав паузу, сообщил: — Но вы свою ссылку заработали честно. Поедете на войну. Там, глядишь, вас и без нас ухлопают.

«Не хотелось бы», — мысленно ответил Кондрат, но в этот раз хладнокровия хватило, чтобы не озвучивать помыслы. Выглядело так, будто бы самому Бенкендорфу эта идея нравилась. Кондрату означенные перспективы, напротив, не понравились, однако в сравнении с петлей или даже благородным расстрелом это уже был заметный шаг вперед.

— На Кавказ? — спросил Кондрат.

Вроде именно туда ссылали опальных поэтов вроде Лермонтова. Хотя из графа Горского, да и из Кондрата-студента поэт был, прямо скажем, никакой. Вот и Беллендорф покачал головой.

— Нет, там сейчас слишком спокойно. Поедете в Рулитанию.

— Рулитанию? — переспросил Кондрат, припоминая название. — Погодите, это же откуда был Леербах.

— Вот именно. Там сейчас заваривается серьезная каша, будете расхлебывать. Удачи не желаю, но чем черт не шутит. Вот ваше предписание.

Он вынул из-за обшлага рукава свернутый лист бумаги и протянул его Кондрату. Тот торопливо развернул бумагу. Буквы выглядели знакомо, но в слова поначалу не складывались. Кондрат тряхнул головой. Графская память стремительно вынырнула на передний план, и перевела текст с местного на понятный. Графу Горскому предписывалось «сим же днём» убыть к месту службы, в качестве каковой значился 78-й пехотный полк.

В настоящий момент полк был расквартирован близ городка Гранца, что в королевстве Рулитания. Остальное Кондрат пропустил на радостях. «Расквартирован» — это значит что он не рубился в полях неведомым врагом, а стало быть, не так всё плохо. Авось, как-нибудь и обойдется.

— Я готов! — объявил Кондрат поднимаясь на ноги.

— Это хорошо, — сказал Беллендорф; он вынул из кармашка часы в золоченом корпусе, откинул крышку и сообщил: — Поезд на Варшаву отправляется через двадцать минут. Вам надлежит быть в нём.

Кондрат поначалу удивился, потом припомнил, что и в его мире Варшава одно время входила в состав Российской империи. Здесь, стало быть, Польшу тоже поделили. Наверное, это неизбежное событие.

— А… — начал было Кондрат.

— Ваш багаж соберут и доставят на вокзал, — коротко бросил Беллендорф.

Кондрат, по правде говоря, об этом даже не подумал. Хотя настоящий граф тоже не стал бы утруждать себя таким вопросом. На это есть слуги. Но, кстати, о слугах!

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сказал Кондрат. — Я бы только хотел увидеть своего слугу Аристарха. Это мой личный алхимик.

По крайней мере, так он официально значился в графской памяти, хотя по тем же воспоминаниям ему куда больше подошло бы звание доверенного слуги.

— А вот это самое интересное, — ответил Беллендорф, вновь буравя своего собеседника внимательным взглядом. — Пару часов назад Аристарх заперся в лаборатории и сгорел там. Полиция еще работает, но говорят, будто бы он сам устроил пожар. Вы ничего не хотите мне сказать по этому поводу?

— Вот уж и впрямь сгорел на работе, — проворчал Кондрат.

С гибелью Аристарха обрывалась последняя ниточка, которая привела бы к беглому графу.

— Но над чем он работал? — спросил Беллендорф.

Кондрат почти честно пожал плечами. О последней работе Аристарха он, конечно, знал не понаслышке, но в целом тот за хозяйский счет занимался какими-то алхимическими изысканиями и настоящий граф не вникал в детали. Время от времени Аристарх выдавал интересные решения, вроде нового стимулятора, заметно повышающего мужскую силу без серьезных побочных эффектов, а большего графу и не требовалось.

К большому сожалению самого алхимика, наладить продажу нового зелья так и не удалось. Ингредиенты влетали в копеечку и средство стоило дорого, а те, кто накачивался стимуляторами, обычно мало беспокоились о своем здоровье. По крайней мере настолько, чтобы заметно за него переплачивать. Граф был в этом плане редким исключением, и тут они с Аристархом, что называется, нашли друг друга.

— Я не слишком в этом разбираюсь, — признал Кондрат. — Он был, так сказать, в свободном поиске. Обещал в итоге сделать нечто феерическое.

— У него получилось, — сообщил Беллендорф. — Ваш дом выгорел дотла.

— Ну-у… В ближайшее время он мне всё равно не понадобится.

Беллендорф едва заметно кивнул, и указал на дверь. Кондрат не заставил себя уговаривать. Двое жандармов проводили его на выход, где уже поджидала карета, что было, к слову сказать, весьма кстати. В камере-то было относительно тепло. Очень относительно, но российского студента, закаленного перебоями с отоплением и регулярными отключениями горячей воды, простой холодрыгой не проймешь. Не на того напали! А вот на улице в рубашке было уже реально холодно.

Карета оказалась с подогревом. Не климат-контроль, конечно, а печка под сиденьем, но всё ж таки внутри было тепло. Когда карета тронулась с места, Кондрат откинулся на спинку сидения и облегченно выдохнул. Вроде выкрутился.

Разумеется, впереди его ждала война, но в представлениях Кондрата о войнах времен расцвета Российской империи те больше напоминали парады. Правда, с некоторым риском оказаться раненым или, увы, даже убитым.

— Какая же ты всё-таки падла, Горский, — прошептал Кондрат. — А еще граф.

За окошком проносились городские улицы. Вечерело. На улицах зажигались фонари. Их зеленоватый свет придавал городу некоторое сходство с фэнтезийным некрополисом. Причем из окон домов свет падал уже нормальный — желтый. Дома тут были в два-три этажа высотой и могли похвастаться таким количеством колонн, барельефов и прочих архитектурных излишеств, что в какой-то момент у Кондрата возникло впечатление, будто бы он ехал по музею городского типа.

Изредка на тротуаре мелькали люди. Усатый мужчина в белом мундире с саблей на боку, по мнению графской памяти — городовой. Еще один в черной шинели. Две дамы в пальто с меховыми воротниками. Затем снова мужчина, и снова в шинели. Пропадая из поля зрения, человек вспыхивал алым тепловым следом, который еще какое-то время шествовал по занавескам на окнах. Это быстро начало утомлять и Кондрат прикрыл глаза. Следы рассеялись.

Зато в памяти снова всплыл тепловой след на берегу. Чтобы увидеть его, граф должен был вначале увидеть самого человека, однако этого момента Кондрат в его памяти не откопал. Скорее всего, граф видел убийцу мельком, когда тот высунулся в момент выстрела. Как говорят, зацепил краем глаза. А вот сам след, пожалуй, он разглядел даже лучше, чем обычно. Не только контуры, но и прожилки других оттенков, хотя, к сожалению, не четко. А жаль.

Наставник в академии утверждал, будто бы их рисунок позволял при случае опознать человека. Этот рисунок не был уникален, как отпечатки пальцев, и менялся со временем, но если обойтись без потрясений для здоровья, то менялся он очень медленно. Тогда Кондрат-граф пропустил это знание мимо ушей, но кое-что всё-таки застряло меж них.

Впрочем, пока что выглядело так, будто бы у Кондрата-студента всё равно не будет шанса опознать злодея. Уже здорово, что он хотя бы смог вообще его заметить. Какой-то «магический дар» был практически у всего дворянства — собственно, оно так в этом мире и формировалось из одаренных свыше — однако тепловое зрение считалось большой редкостью.

Карета остановилась, прервав плавный ход его мыслей.

— Приехали, ваше сиятельство, — объявил густой бас откуда-то сверху.

Повернув голову, Кондрат увидел красный раструб переговорной трубы. За окном возвышалось серое монументальное здание с золочёнными гербами на стенах. С подачи графа Кондрат сразу узнал железнодорожный вокзал. Дверь кареты распахнулась. Дыхнуло холодом, и Кондрат зябко поежился.

Перед каретой стояли двое в синих ливреях. «Мои слуги», — сообразил Кондрат. Один придерживал дверь, второй уже держал наготове шубу. Всё-таки хорошо быть графом. Стоило Кондрату шагнуть из кареты, как этот второй набросил шубу ему на плечи.