Волнения также не провоцировались сокращением доходов. Несмотря на скачки инфляции в середине 1830-х и 1850-х годов и периоды роста безработицы, вызванные спадом производства, долгосрочный график реальной заработной платы шел вверх. Разумеется, жизнь человека коротка, и условный рабочий, пытавшийся свести концы с концами во время спадов, скажем, 1841 и 1857 годов, смотрел на ситуацию не из смягчающего ее драматизм далёка, как историк. Более того, жалованье некоторых мужчин-ремесленников становилось более скудным, когда внедрение новых технологий или механизмов позволяло работодателям нанимать новичков или неумех, зачастую женщин и детей, чтобы те производили отдельные детали в рамках последовательного процесса, ранее целиком находившегося под контролем квалифицированных рабочих. Поэтому неудивительно, что недовольство перерастало в волнения в среде довольно узких специалистов, испытавших на себе тяготы дисквалификации: сапожников, портных, ткачей, краснодеревщиков, печатников.
Нельзя пройти и мимо того, что, несмотря на общий рост реальной заработной платы, работники с нижних этажей иерархической лестницы, особенно женщины, дети и недавние иммигранты, проводили многочасовой рабочий день на потогонном производстве или на душных фабриках за жалкие гроши. Они могли заработать на кусок хлеба только в том случае, если другие члены их семей тоже работали. Однако для некоторых из них те гроши, которые они зарабатывали в качестве прислуги, фабричных рабочих, портовых грузчиков, швей, подсобников или строителей, были лучшей долей по сравнению с полуголодным существованием, которое они влачили в Ирландии. Тем не менее, нищета была широко распространена, особенно в крупных городах со значительной долей иммигрантов. В Нью-Йорке многочисленная беднота была загнана в зловонные «клоповники», что обеспечило городу практически двукратное превосходство над Лондоном по уровню смертности[32].
Хотя беднейшие рабочие Нью-Йорка в 1863 году и устроят самый ужасный бунт во всей американской истории, эти люди никогда не стояли в первых рядах протестующих в предвоенную эпоху. Протест тогда подогревался не столько уровнем зарплаты, сколько самой ее идеей. Наемный труд был своего рода формой зависимости, противоречившей республиканским принципам, на которых стояли Соединенные Штаты. Сутью республиканизма была свобода — драгоценное, но хрупкое неотчуждаемое право, которому постоянно угрожали бессовестные манипуляции властей. Идеолог республиканизма Томас Джефферсон определял сущность свободы как независимость, требующую наличия продуктивной собственности. Человек, чье благополучие зависит от других, не может быть по-настоящему свободным, а зависимые классы не могут служить опорой республиканского правления. Женщины, дети и рабы являются зависимыми, и это выводит их за рамки государства свободных республиканцев. Наемные рабочие также зависимы, вот почему Джефферсон опасался развития промышленного капитализма с его потребностью в наемном труде. Он мечтал об Америке фермеров и ремесленников, владевших собственными средствами производства и экономически самостоятельных.
Однако американская экономика развивалась другим путем. Квалифицированные ремесленники, имевшие собственный инвентарь и продававшие продукты своего труда по «справедливой цене», постепенно оказались перед необходимостью продавать свой труд. Вместо того чтобы работать на себя, они работали на кого-то. Вместо того чтобы получать справедливую оплату за свое искусство, они получали жалованье, которое было обусловлено не действительной ценностью их труда, а требованиями неуклонно отдаляющегося «рынка сбыта». Понятия master и journeyman (подмастерье) больше не были связаны ни общностью торговых интересов, ни надеждами наемного работника самому в будущем стать мастером. Все больше и больше они разделялись как «наниматель» и «наемный работник» с различными и иногда противоречивыми интересами. Работодатель хотел получить максимальную прибыль, что означало повышение эффективности труда и контроль над производственными расходами, включая заработную плату. Работник становился зависимым от «босса» в отношении не только заработной платы, но и средств производства — машин, владеть которыми работник теперь не мог и мечтать. Таким образом, с зарождением в 1815–1860 годах промышленного капитализма начала складываться новая система классовых отношений между капиталистами, владевшими средствами производства, и рабочими, в чьем распоряжении была лишь рабочая сила. Наемным ремесленникам, попавшим в орбиту таких отношений, они не пришлись по душе. И сами рабочие, и те, кто говорил от их лица, остро критиковали рост капитализма.
Они настаивали на том, что капитализм несовместим с республиканскими принципами. Зависимость от заработной платы лишает человека независимости и, как следствие, свободы. Наемные труженики ничуть не лучше рабов, отсюда выводился термин «наемное рабство», а начальник представал рабовладельцем. Именно он определял длительность, темп, разделение труда и уровень заработной платы; он мог принимать на работу и увольнять с нее по своему усмотрению. Ремесленник допромышленной эпохи мог работать много или мало — как ему заблагорассудится. Он работал в зависимости от наличия работы, а не от звонка до звонка. Если ему хотелось отдохнуть и пропустить стаканчик с друзьями, он так и делал. Однако при новом распорядке режим труда для всех работников был одинаково строг — система превратила их в машины, в рабов времени. Владельцы предприятий поощряли движение за трезвость, которое набрало силу после 1830 года, так как его протестантские лозунги о воздержанности, пунктуальности, надежности и бережливости абсолютно соответствовали качествам сознательного рабочего при новом порядке. Некоторые работодатели запрещали употребление спиртного во время работы и пытались даже запретить своим рабочим пить во внерабочее время. Для людей, считавших выпивку три раза в день своим правом, это было еще одним признаком порабощения.
По мнению рабочих-реформаторов, капитализм также попирал и прочие устои республиканизма: добродетель, всеобщее благо и равенство. Добродетель требовала от членов общества ставить интересы этого общества превыше собственных; капитализм же превозносил эгоизм и погоню за выгодой. Всеобщее благо подразумевало то, что республика должна вознаграждать всех своих граждан, а не только избранные классы, но, предоставляя права и выделяя средства на учреждение банков, корпораций, рытье каналов, строительство железных дорог, сооружение плотин и прочие проекты, имеющие целью экономическое развитие, государство и местные органы власти поддерживали одни слои общества в ущерб другим. Они образовывали монополии, концентрировавшие в своих руках могущество, угрожавшее свободе. Также они усугубляли все возрастающее имущественное неравенство: к 1840-м годам в крупнейших американских городах 5% богатейших жителей владели примерно 70% всей налогооблагаемой собственности, в то время как беднейшие слои не владели почти ничем. Несмотря на то, что в сельской местности неравенство проявлялось менее рельефно, в масштабах всего государства к 1860 году верхушка из 5% взрослого свободного мужского населения владела 53% всех богатств, а малообеспеченная половина населения — всего лишь 1%. Линию такого неравенства также корректировали возраст и классовая принадлежность: большинство 21-летних не обладали практически ничем, тогда как у поколения 60-летних кое-что за душой имелось; средний же человек мог рассчитывать на пятикратное увеличение состояния за время своей жизни. Тем не менее, обладание собственностью для тех американцев, которые находились на низших ступенях экономической лестницы, становилось эфемерной целью[33].
Осуждение подобного положения вещей сопровождалось истинно республиканской риторикой. Наемный труд «воспроизводил цепи рабства, все прочнее и прочнее сковывающие свободных тружеников», — вещал один оратор. Фабрики вязали рабочих «по рукам и ногам с помощью системы мелкого деспотизма, такого же беспардонного, как и тирания по отношению к рабочим в Старом Свете»[34]. Один стихотворец даже провел параллель между борьбой за независимость в 1776 году и борьбой рабочих полвека спустя:
