Это был захватывающий и революционный документ, полный эмоциональных формулировок, в котором «рабское общество» коммунистов противопоставлялось благословениям «свободного мира». СССР, «в отличие от предыдущих претендентов на гегемонию, одушевлен новой фанатичной верой, противоположной нашей собственной, и стремится навязать свою абсолютную власть остальному миру». Советский фанатизм потребовал глобалистических ответов: «Нападение на свободные институты сейчас идет по всему миру, и в условиях нынешней поляризации власти поражение свободных институтов где бы то ни было — это поражение везде».
Выводы СНБ–68 основывались на одном ключевом предположении, которое отражало грандиозные ожидания, пронизывавшие Америку в послевоенное время: экономический рост в Соединенных Штатах делал такое огромное увеличение расходов на оборону легко осуществимым и без больших жертв внутри страны. Одна из служебных записок Ловетта убедительно доказывала это: «Не было практически ничего, что страна не могла бы сделать, если бы захотела».[424] Во время работы над документом Нитце регулярно общался с Леоном Кейзерлингом, председателем Совета экономических консультантов Трумэна. Кейзерлинг очень верил в способность государственных расходов стимулировать экономику. Тогда, как и во все послевоенное время, грандиозные ожидания американского экономического и промышленного роста способствовали глобалистической внешней и военной политике.
СНБ–68 во многих отношениях имел серьёзные недостатки. Как жаловался в то время Кеннан, он предполагал худшее в советской внешней политике, которая по большей части оставалась осторожной, сосредоточившись на усилении контроля над Восточной Европой и другими чувствительными регионами вблизи советских границ. СНБ–68 также определял оборонную политику Соединенных Штатов в терминах гипотетических советских шагов, а не в терминах тщательно определенных американских интересов. Такой подход требовал от Соединенных Штатов готовности тушить пожары по всему миру.[425]
Особенно сомнительными были предположения доклада об относительной мощи советских и американских войск. В 1949 году американский ВНП был примерно в четыре раза больше, чем ВНП Советского Союза, который оставался неэффективным и относительно непродуктивным обществом. Хотя Советы направляли на военные расходы, возможно, вдвое больше своего ВНП, это делалось с огромными затратами внутри страны и не могло сделать их серьёзными экономическими соперниками Соединенных Штатов в обозримом будущем. У Советов была гораздо более многочисленная армия, но они использовали её для подавления инакомыслия в сферах своих интересов, а не для захвата новых территорий. В 1950 году не было никаких явных признаков того, что эта в основном оборонительная позиция изменится. У Америки был гораздо больший арсенал ядерного оружия, гораздо более мощный военно-морской флот, гораздо более сильные союзники и несравненно более крепкое экономическое здоровье. Более того, как оказалось, Советы не предпринимали больших усилий по совершенствованию своих дальних бомбардировочных сил до середины 1950-х годов; опасения СНБ по поводу ядерного нападения уже в 1954 году были далеко не обоснованными.[426]
Когда Трумэн получил отчет в начале апреля, он не одобрил и не отверг его. Вместо этого он передал его для экономического анализа. Если бы два месяца спустя не разразилась Корейская война, возможно, по нему не стали бы принимать решения; Трумэн все ещё надеялся ограничить расходы на оборону. Тем не менее, на момент представления NSC–68 его поддержали практически все высокопоставленные американские чиновники (за исключением министра обороны Джонсона). Это была музыка для ушей вооруженных сил. Корейская война подкрепила аргументы в пользу расходов на оборону в соответствии с рекомендациями доклада. В 1952 финансовом году Соединенные Штаты выделили на национальную оборону 44 миллиарда долларов, а в 1953 году — 50,4 миллиарда долларов, то есть примерно ту сумму, которую в частном порядке ожидали сторонники NSC–68. Расходы немного снизились после окончания Корейской войны, но все равно составляли от 40 до 53,5 миллиардов долларов ежегодно в период с 1954 по 1964 год. Наряду с решением «Супер», логика СНБ–68 отражала быструю милитаризацию американской внешней политики после советского атомного взрыва и «падения» Китая.
УЖЕСТОЧЕНИЕ отношения американцев к Советам в начале 1950 года не происходило в культурном или политическом вакууме. Напротив, события на сайте подогрели и без того легко воспламеняющиеся антикоммунистические эмоции и разожгли «Красный страх», отличавшийся большим огнём и яростью. 21 января, за десять дней до того, как Трумэн принял решение в пользу Super, федеральное жюри завершило тринадцать месяцев жарких споров, признав Алджера Хисса, обвиненного в том, что он был шпионом Советов в 1930-х годах, виновным в лжесвидетельстве. Хисс, занимавший среднее положение в советах по внешней политике в середине 1940-х годов, был приговорен к пяти годам тюремного заключения. 27 января Клаус Фукс, английский атомщик немецкого происхождения, работавший над созданием А-бомбы, был арестован за передачу секретов Советам во время и после войны. Позже его судили в Англии, признали виновным и заключили в тюрьму. 9 февраля сенатор Джозеф Маккарти из Висконсина заявил, что в американском Госдепартаменте засели коммунисты. Его обвинения, прозвучавшие в женском республиканском клубе округа Огайо в городе Уилинг, штат Западная Вирджиния, усилили давление на администрацию Трумэна с целью ужесточения отношений с Советским Союзом. Красная угроза «маккартизма» помогла очернить американскую политику и культуру на большую часть следующих пяти лет.
Эти драматические события, имеющие огромное значение для раздувания пламени антикоммунизма в Соединенных Штатах, следует рассматривать в более длительном историческом контексте. Маккарти, по сути, был одним из последних «красных пугал», корни которых требуют квазиархеологического исследования американского прошлого. Американцы периодически обрушивали свой гнев на радикалов, предполагаемых диверсантов, иностранцев, иммигрантов, чернокожих, католиков, евреев и другие уязвимые группы, на которые можно было свалить вину за сложные проблемы. Красная угроза в Америке после большевистской революции была лишь самой вопиющей из многих вспышек, вызванных как правительством, так и народным самосудом, против левых активистов. Эти вспышки показали неустойчивость народного мнения, растущую способность государства подавлять инакомыслие и слабость гражданско-либертарианской мысли и действий в Соединенных Штатах.
Бурные 1930-е годы и особенно Вторая мировая война во многом заложили основу для «красной угрозы» 1940–1950-х годов. С середины 1930-х годов правые политики и интеллектуалы легко ассоциировали Новый курс с социализмом и коммунизмом. Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности расследовал деятельность левых после своего создания в 1938 году.[427] В 1940 году Конгресс одобрил Закон Смита, согласно которому уголовным преступлением считалось «обучение, пропаганда или поощрение свержения или уничтожения… правительства силой или насилием». Людям, обвиняемым по этому закону, не нужно было доказывать, что они действовали каким-либо образом, достаточно было лишь пропагандировать действия. Закон Смита использовался администрацией Рузвельта против предполагаемых нацистов, а также против американских троцкистов — преследования, которые коммунисты приветствовали.
В то же время Рузвельт освободил директора ФБР Дж. Эдгара Гувера для проверки потенциально подрывных людей и групп. В 1941 году Конгресс разрешил армии и флоту увольнять любого федерального служащего, который, по мнению Конгресса, действует вопреки национальным интересам. Это положило начало правительственным программам «риска безопасности», которые в 1942 году стоили работы 359 сотрудникам. В 1942 году Министерство юстиции начало разрабатывать «список генерального прокурора», в который вносились группы, считавшиеся нелояльными. К середине года ФБР помогло генеральному прокурору назвать 47 таких групп.[428] Даже Американский союз гражданских свобод (ACLU), который был создан после Первой мировой войны для защиты инакомыслящих, присоединился к патриотическим усилиям военных лет. Уже в 1941 году он исключил коммунистов из своего состава. С 1942 года Моррис Эрнст, его глава, вел переписку с Гувером по принципу «Дорогой Эдгар», в которой передавал информацию о предполагаемых коммунистах в ACLU.
