Патриотизм военного времени подстегнул другие, гораздо более вопиющие нарушения гражданских свобод, в частности, заключение американцев японского происхождения в лагеря для «переселенцев» на протяжении большей части войны. Менее очевидным, но имеющим долгосрочное значение был гиперпатриотизм, который развился среди многих американцев. У некоторых этот патриотизм возник во время службы в армии. Для других он стал следствием многолетней работы на оборонных заводах. Так или иначе, большое количество людей, включая многих европейцев-американцев, стали ощущать большую принадлежность к Соединенным Штатам. Патриотический призыв военного времени «Будь американцем» конкурировал с более ранними этническими или классовыми идентификациями.
Когда после 1945 года разразилась холодная война, американцы поспешили присоединиться к хору сторонников «жесткого подхода». Атеистические догмы ортодоксального марксизма отталкивали католиков и других религиозных верующих. Подчинение «старых стран» оскорбляло многих других. В целом американцы, которые пытались добиться успеха — учились в колледже, воспитывали семьи, переезжали в пригороды, приобретали потребительские товары, — были готовы горячо верить в то, что Соединенные Штаты — свободное и мобильное общество, а коммунизм, отнимающий частную собственность, не только тоталитарен, но и представляет угрозу их социальному и экономическому будущему. Таким образом, надежды на социальную мобильность, которыми были пронизаны послевоенные годы, стимулировали как грандиозные ожидания, так и нервные переживания по поводу «красных». Стремление к личной безопасности и безопасности внутри страны стали неразрывно связаны между собой.[429]
Вторая мировая война имела долгосрочные последствия ещё одним, менее очевидным способом: как и большинство вооруженных конфликтов, она закалила народные чувства. Люди пришли к выводу, что воевать было необходимо. Жертвоприношение было благородным. «Уступки» были «мягкими». Ещё долго после войны многие американцы были склонны превозносить «мужские» добродетели жесткости. Те, кто был «мягким», рисковали быть определенными как девиантные. В широко известном либеральном манифесте Артура Шлезингера-младшего «Жизненно важный центр» (1949) это было ясно сказано. Либералы, по его словам, демонстрировали «мужественность», левые и правые — «политическую стерильность». Коммунизм был «чем-то тайным, потным и скрытным, похожим, по выражению одного мудрого наблюдателя современной России, на гомосексуалистов в школе для мальчиков».[430] Гомофобия, пронизывавшая американскую культуру, имела множество источников, но некоторые из них основывались на мнении, что гомосексуалисты не только извращенцы, но и объект шантажа. В начале 1950-х годов они были специально включены в категорию людей, которых можно было уволить с ответственных должностей как «угрозу безопасности».[431]
Многие послевоенные силы способствовали развитию событий военного времени. Одной из них были тревожные свидетельства коммунистического шпионажа. В июне 1945 года ФБР арестовало нескольких сотрудников «Амеразии», левого журнала, близкого к американской коммунистической партии, а также Джона Стюарта Сервиса, эксперта по Китаю в Государственном департаменте. В офисах журнала хранилось 600 секретных и сверхсекретных документов, некоторые из которых содержали информацию об американских планах бомбардировок Японии. Когда стало известно, что федеральные агенты незаконно проникли в офисы журнала, дело против редакторов развалилось. Улики, касающиеся Сервиса, были слишком скупыми, и его отпустили. В результате три сотрудника Amerasia были оштрафованы на небольшие суммы за незаконное хранение правительственных документов.[432]
Отчасти потому, что Министерство юстиции было смущено собственной незаконной деятельностью в этом деле, дело Амеразии не получило в то время широкой огласки на сайте. Но оно вызывало беспокойство у правительственных чиновников. Когда в начале 1946 года Игорь Гузенко, делопроизводитель советского посольства в Торонто, дезертировал, их беспокойство усилилось. Гоузенко представил доказательства того, что во время войны Советский Союз шпионил за исследованиями в области атомной энергии в Канаде и других странах. Ни «Амеразия», ни «дело Гузенко» не доказали, что кто-либо из американцев — не говоря уже о правительственных чиновниках — виновен в шпионаже. Действительно, ни один американский чиновник не был осужден за шпионаж во время послевоенной «красной угрозы». Однако разоблачения Гузенко показали, что Советы шпионили за Америкой во время и после Второй мировой войны. Подобные доказательства впоследствии сыграли на руку активистам «красной угрозы».[433]
Накал партийной политики ещё больше усилил послевоенную «красную угрозу». Баллотируясь в президенты в 1944 году, Дьюи связал коммунизм, Рузвельта и «Новый курс». Демократы ответили, ассоциируя GOP с фашизмом и деятельностью «пятой колонны». В ходе предвыборной кампании 1946 года многие кандидаты, в том числе конгрессмен Джерри Вурхис, оппонент Ричарда Никсона в Южной Калифорнии, подверглись «красной травле». Вурхис опроверг необоснованные обвинения Никсона, но безрезультатно. Его поражение, как и поражение других кандидатов, подвергшихся нападкам антикоммунистов в 1946 году, послужило наглядным уроком: Красная травля может принести плоды на избирательных участках.[434]
Ярые противники коммунизма часто пользовались значительной поддержкой со стороны консервативных групп интересов, многие из которых тесно сотрудничали с Гувером. Американский легион был одной из них, Торговая палата Соединенных Штатов — другой. Правые издатели, такие как полковник Роберт Маккормик из Chicago Tribune и стареющий, меланхоличный Уильям Рэндольф Херст, владевший общенациональной сетью газет, регулярно (а иногда и истерично) поднимали тревогу против диверсантов внутри страны и коммунистов за рубежом. Патриотические организации, такие как «Дочери американской революции», тоже не остались в стороне. Ведущие прелаты католической церкви, а также рыцари Колумба были особенно возмущены атеизмом коммунизма. Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка был своего рода капелланом холодной войны и активно помогал ФБР выкорчевывать красных из американских учреждений.[435]
К середине 1946 года ряд антикоммунистических либералов и левых присоединились к этому хору против коммунизма в стране и за рубежом. Среди них были профсоюзные лидеры, интеллектуалы и другие люди, которые присоединились к ADA и которые беспокоились о влиянии коммунистов в рабочем движении и других высших кругах.[436] Эти либералы выступали против крайних и порой иррациональных высказываний о коммунизме, которые исходили от крайне правых. Они ненавидели краснобаев вроде Никсона. В отличие от многих консерваторов, их не очень беспокоило, что коммунизм угрожает частной собственности в Соединенных Штатах. Но, пытаясь сотрудничать с коммунистами в прогрессивных делах, они были уверены, что американские коммунисты получают свои маршевые приказы из Москвы.[437] Ирвинг Хау, демократический социалист, объяснял: «Те, кто поддерживал сталинизм и его жалкие предприятия у нас или за границей, помогли испортить культурную атмосферу, помогли привнести тоталитарные методы в профсоюзы, помогли совершить одну из величайших ложь двадцатого века, помогли уничтожить все возможности для возрождения серьёзного радикализма в Америке».[438]
