Адресовано Николаю Михайловичу Коншину (1794–1865), командиру Нейшлотского полка и поэту. Под его начальством Баратынский служил с 4 января 1820 г. Н. М. Коншин, поэт-эпигон военно-вакхической поэзии Батюшкова и Д. Давыдова, находился в то же время под большим влиянием Баратынского. Из трех посланий Коншина к Баратынскому было напечатано только одно в «Благонамеренном» 1820 г. Остальные послания сохранились в тетради Коншина (Пушк. Дом Акад. Наук). Основная тема их: пресыщение жизнью, усталость, разочарование в людях и т. п. Те же темы в письмах поэтов друг к другу.

Послание Баратынского – как бы ответ на послание к нему Коншина.

«Коншину» – в 20-х гг. одно из популярнейших стихотворений Баратынского. Весьма одобрительно о нем отзывается Плетнев. Пушкин цитирует его в своем послании к Алексееву (1821):

Л. Пушкину^*

Впервые – в «Сев. Цветах» на 1826 г., стр. 40 (цензурное разрешение 25 февраля 1826 г.), под заглавием «Л. С. П. – ну», с разночтениями в ст. 4, 13–15, 17–18. То же в сб. 1827 г. В изд. 1835 г. – без заглавия.

Лев Сергеевич Пушкин (1805–1852) – брат поэта. Баратынский, вероятно, познакомился с ним еще в 1820–1821 г., когда тот учился в Благородном пансионе Петербургского университета. Как ученик Кюхельбекера и брат поэта, Лев Пушкин бывал в той же литературной среде, к которой принадлежал Баратынский.

Во время своих отлучек из Финляндии Баратынский постоянно встречается с Л. Пушкиным, завсегдатаем дамских салонов и дружеских пирушек. В своей статье «Языков и Баратынский» (Литературно-библиографический сборник, 1918) А. С. Поляков цитирует письмо Языкова к брату (март 1825): «Она (т. е. Воейкова) чрезвычайно любит Баратынского и Льва Пушкина. Это мне непонятно и не нравится, я их обоих знаю лично». На этом основании Поляков делает вывод: «Возможно, что ревность Л. С. Пушкина принудила Баратынского написать к нему послание „Поверь, мой милый, твой поэт“». О том, что Лев Пушкин увлекался Воейковой, мы знаем из письма поэта Пушкина к брату в ноябре 1824 г.: «Отвыкни со временем от Нащекина, от Сабурова, от вина и от Воейковой – а то будешь fréluquet, что гораздо хуже, чем Mirtil и gedelureau dissolu».[254] Предположение Полякова подтверждается тем, что к этому же приблизительно времени (1825 г.) относится стихотворение Баратынского, посвященное Воейковой (см. о ней в примечаниях к стихотв. «А. А. Воейковой»).

Эпилог^*

Впервые – в «Нов. Литер.», 1823, кн. IV, № 18, стр. 78, под заглавием «К***» (см. эту редакцию на стр. 117).

Стихотворение это – ответ на упреки друзей, ожидающих от Баратынского стихотв. Скорей всего его можно датировать 1822 г., наиболее бесплодным для поэта. За этот год Баратынский напечатал только четыре стихотворения.

Послание к барону Дельвигу^*

Впервые – в «Невск. Зрителе», 1820, март, стр. 56, под заглавием «Послание Б… Дельвигу» и с разночтениями в ст. 23–25, 27, 29, 31–34, 37, 40, 43–45, 49, 53–56.

В сб. 1827 г. имеется заглавие «Делию» и соответственное изменение в ст. 1 и 9. В изд. 1835 г. заглавие снято.

(1) Стихи 45–48: «И Лила спит еще! Любовию горят» и т. д. были в 1833 г. представлены цензором издания 1835 г. в Комитет по цензурным делам как «непозволительные». Комитет, однако, «признал сие место позволительным и допустил к напечатанию» («Литер. Музеум», в. 1, под ред. А. С. Николаева и Ю. Г. Оксмана, стр. 16).

Послание Баратынского соединяет в себе черты автобиографические с темами горацианских посланий, характерных для легкой французской поэзии XVIII в. Послание Баратынского близко стихотворению Парни «A mes amis», связанному в свою очередь с одой Горация «Делию».

Ближайшее влияние на этого рода послания Баратынского несомненно оказывал Дельвиг – лицейский «Гораций».

Данное послание Баратынского очевидно является ответом на послание Дельвига «Евгению» (1820):

В послании Баратынский укоряет Дельвига, который забыл его, бродящего одиноко «на финских берегах».

В 1828 г. Дельвиг пишет Баратынскому: «Теперь только понимаю, какую цену имели для тебя мои письма в Финляндии. Понимаю и каюсь, что редко писал к тебе» (изд. Соч. Баратынского, 1884, стр. 501). Подробно об отношениях Баратынского с Дельвигом см. биографическую статью.

А. А. Воейковой^*

Впервые – в том же виде в «Сев. Цветах» на 1827 г., стр. 226. В сб. 1827 г. озаглавлено «А. В – ой». В изд. 1835 г. – без заглавия.

Обращено к Александре Андреевне Воейковой (1797–1829), жене журналиста и поэта А. Ф. Воейкова, известной «Светлане» – вдохновительнице Жуковского.

Знакомство Баратынского с Воейковой, вероятно, состоялось еще в 1820 г., когда, переехав в Петербург, Воейкова начала принимать у себя литераторов круга Жуковского и Вяземского. В 1824 г. Баратынский пишет о ней Козлову: «Скажите нашей небесной Пери, что я настолько тронут ее воспоминаниями обо мне, насколько может быть тронут земной смертный, что я целую полу ее платья, переливающегося тысячами цветов, и умею ценить ее сердце, одаренное тысячью добродетелей» (7 января 1824 г., «Русск. Архив», 1886, кн. I, стр. 186–187). См. еще о ней в примечаниях к посланию «Л. Пушкину».

Лиде^*

Впервые – в «Сыне Отеч.», 1821, ч. 68, № 10, стр. 133 (см. эту редакцию на стр. 117). Автограф в альбоме «Tendress» (Центрархив) дает разночтения к первопечатному тексту в ст. 16 и 32. В сб. 1827 г. отличие от позднейшей редакции в ст. 13. В изд. 1835 г. – без заглавия.

На автографе возле заглавия «Лиде» рукой С. А. Рачинского сделана карандашом помета: «Лизавете Куприяновой». На экземпляре сб. 1827 г., принадлежащем сестре Баратынского, той же рукой Рачинского на стр. 74 написано: «Куприяновой», зачеркнуто и написано: «Финляндке». Пометка «Е. Куприяновой» имеется и около стихотв. «Перелетай к веселью от веселья» (см. «Из Татевского Архива» Ю. Верховского, стр. 6). Е. Куприянова – лицо, для нас неизвестное. «Лида» – традиционное имя в классической поэзии XVIII и начала XIX вв.

К… («Как много ты в немного дней…»)^*

Печатаем по изд. 1884 г. Впервые – в сб. 1827 г. с двумя последними стихами:

В изд. 1835 г. 8-й стих заменен точками, а 9-й читается:

Текст, принятый посмертным изданием, является первоначальным, о чем свидетельствует письмо Баратынского к В. В. Измайлову, где Баратынский пишет: «Что же касается до имени Магдалина, которое пугает цензуру, я решил заменить его словом богомолка, хотя эта перемена портит всю пьесу» (Лушк. Дом Акад. Наук, письмо не опубликовано. На бумаге письма – водяной знак 1826 г.).