- Не знаю, - Чжу Юйсан покачал головой, - я лишь старался успокоить духов и не обращал внимания на прочее.

Хао Вэньянь метнул на него взгляд, в котором явственно читалось «а не ты ли в этом виновен», но от прямых обвинений воздержался. Похоже, он не спешил отбрасывать недоверие к Чжу Юйсану.

Принц решил, что пока не станет в это вмешиваться. В конце концов, кто-то должен сохранять осторожность и не спешить открывать двери. И Хао Вэньяня легко оправдать тем, что он просто выполняет свой долг.

Сейчас, когда пережитый страх отступал, Шэнли чувствовал интерес. В самом деле, что там случилось?

- Если бы у тебя было больше времени – ты смог бы понять, что,.. – принц задумался, подбирая подходящее на его взгляд слово, - что пробудило поле?

Чжу Юйсан, помедлив, словно прислушивался к чему-то, кивнул. Шэнли взял из рук Со Ливея чашу со свежим чаем.

- Значит, когда будем возвращаться из Яньци, снова посетим его.

Будь на то только воля принца, они бы не стали ожидать так долго. Но близилась встреча с генералом Линем, и наставник Ли просто изведет нравоучениями вперемешку с сетованиями на свою неспособность справиться с наставлением Его Высочества, если они хоть немного опоздают. В отроческие годы Шэнли не отказывал себе в удовольствии поизводить наставника. Но сейчас это уже казалось недостойным. Слишком ребяческим.

Этот человек напоминал полубезумного бродягу. Худой, в истрепанных пропыленных одеждах, с блуждающим диким взглядом и, кажется, не слишком понимающий обращенную к нему речь. Несомненно, не потерять окончательно человеческий облик и куда-то идти он мог только благодаря своей спутнице – такой же покрытой пылью с ног до головы, в таком же поношенном платье, изначальный цвет которого едва можно было угадать.

Платок, которым женщина оборачивала голову и лицо, чтобы уберечь их от солнца, сейчас был размотан, и Линь Яолян мог как следует ее рассмотреть. Совсем еще молодая. Не похожая на простую крестьянку ни лицом, ни манерами – как и его спутник, в котором даже в этом жалком состоянии можно было угадать того, кто не гнул спину с мотыгой в полях. И миловидная. Слишком молодая и миловидная для того, чтобы скитаться по дорогам с полупомешанным.

- Из Данцзе… - задумчиво повторил Линь Яолян, выгадывая время на раздумья.

- Да, благородный господин. Из Лацзы, - женщина и в самом деле говорила плавно, чуть растягивая слоги, как все уроженцы западных провинций.

- И как же вышло так, что вы оказались в Милине, а оттуда забрели в Цзиньянь?

Женщина оглянулась на тревожно озирающегося слепым взглядом спутника. Опустила голову ниже. Скромно, но без излишнего подобострастия. Что-то было в ее манерах, подтверждавшее подозрения о том, что она не простая крестьянка.

- Благородный господин… взываю к вашему милосердию.

Линь Яолян досадливо поморщился, не желая выслушивать высокопарный лепет о милосердии и прочих достоинствах, коими должен обладать благородный муж. Женщина, заметив его недовольство, взволнованно заторопилась:

- Благородный господин, мой брат навещал своего наставника, удалившегося в Милинь. Однако после смерти почтенного учителя он не вынес потрясения… нам пришлось свернуть с прямого пути потому, что встреченные торговцы были так добры, что довезли нас до храма, где брат смог немного восполнить силы… - она примолкла, чтобы перевести дыхание.

- В каком храме это было?

- Храм благочестивого наблюдения, что на озере Силинь.

Линь Яолян снова помолчал, в задумчивости рассматривая злосчастных бродяжек. Что же, если нынешнее состояние того, кого женщина называла братом, считается улучшением – то что же с ним было, когда они повстречали сердобольных торговцев? Мог ли он хотя бы переставлять сам ноги?

- А как звали почтенного наставника твоего брата?

Женщина внезапно порывисто склонилась лбом до самого пола, немало удивив этим генерала.

- Благородный господин, почтительно молю вас о снисхождении. Имя почтенного наставника было Цюэ Лунли.

Линь Яолян помимо воли приподнял брови, услышав это имя и с трудом удержался, чтобы не присвистнуть. Замешательство женщины и ее просьбы о снисхождении и милосердии разом перестали быть просто предписанными приличиями почтительными оборотами.

Многие в Данце говорили, что неистовый учитель Цюэ после того, как его дом был разрушен, а ученики частью брошены в тюрьмы, частью сосланы в дальние провинции, отправился в изгнание в Милинь. Признание перед лицом верного слуги Лотосового Трона в том, что брат является последователем смутьяна и бунтаря выглядело слишком рискованным, чтобы оказаться неправдой.

Итак, если верить словам этой женщины, непримиримый Цюэ после стольких лет гонений наконец мертв. Что же, в Шэньфэне многие встретят эту весть с облегчением и даже с радостью. Учитель Цюэ был слишком неудобен для тех, кто счел участь Данцзе уже решенной и не желает противиться растущей мощи Цзиньяня.

Линь Яолян со вздохом прикрыл глаза, мысленно от всего сердца желая духу непокорного старика успокоения. Нельзя сказать, что слова учителя Цюэ не находили отклика в душе генерала. Линю Яоляну тоже было горько видеть, как государь и его окружение отказываются от борьбы и смиряются с угасанием былой славы Данцзе. Как уверяют, что не противиться могучему Цзиньяню суть благо, которое позволит не губить простой народ в безнадежных войнах. Однако Линя Яоляна воспитывали как верного слугу государя. И не дело бывшему командиру с приграничья, волей судеб вознесенного до места одного из высших военачальников державы, оспаривать решения Дворца Лотосов.

Женщина так и замерла в самом низком поклоне, пригнув к полу и голову своего брата. Линь Яолян успел заметить, как лицо этого человека, который не вполне ясно осознавал происходящее, исказилось от горя при упоминании учителя Цюэ. Должно быть, звук имени наставника сумел проникнуть сквозь пелену безумия и вызвать отклик в несчастном разуме. Похвальная верность и привязанность, что и говорить…

- Как ваши имена? – Линь Яолян не собирался показывать, что в душе тронут и кончиной учителя Цюэ, и преданностью его ученика, и участью верной сестры, обреченной теперь быть поводырем и нянькой безумцу.

- Имя моего брата – Дин Гуанчжи, благородный господин. Мое имя – Сяохуамей.

Линь Яолян кивнул и больше не произнес ни слова. Когда, повинуясь его знаку, воины личной охраны вывели брата и сестру Дин прочь, он повернулся к Нину Инъюю.

- Пусть они остаются в лагере под наблюдением. Не позволять им далеко отходить от палатки, но обращаться без лишней строгости. И изыщи способ узнать, был ли среди учеников Цюэ Лунли некто с именем Дин Гуанчжи.

Они пробудут здесь, в Цзиньяне, еще достаточно долго, чтобы срочная весть смогла дойти в оба конца. Быть может, под видом обезумевшего от горя ученика Цюэ в Данцзе пытается проникнуть лазутчик. Хотя слишком уж сомнительное имя и репутация для подобного. Даже у коварства Цзиньяня есть свои пределы. К тому же, что смогут выведать безумец – или притворяющийся безумцем, - и женщина? Если только не мутить воду, используя имя учителя Цюэ… вызвать возмущение в Данцзе и воспользоваться этим поводом для новой войны, в которой знамена Данцзе падут окончательно, и страна будет вынуждена пойти под руку Цзиньяня как завоеванные земли, а не присоединившийся по своей воле край.

- Пусть лекари осмотрят мужчину, чтобы проверить, так ли он безумен, как выглядит. И есть ли надежда на его исцеление.

Нин Инъюй понимающе кивнул:

- А если лекари определят, что безумцем он лишь притворяется?

- Пусть доложат незамедлительно. До тех же пор… пусть с ними обращаются хорошо.

Пока не будет доказано иное, эти двое останутся людьми из Данцзе. К тому же, если они лазутчики, видимое принятие генералом под свою защиту может заставить их вести себя беспечнее и допустить ошибку.

Двенадцать лет назад подобные мысли едва ли посетили бы Линя Яоляна. Но двенадцать лет прошли, и прошли непросто. Теперь ему следовало мыслить иначе.