Лицо дамы Со заметно напряглось. Как будто волнение, охватившее ее, было настолько сильно, что грозило взять верх над безукоризненным самообладанием.

- Я вы? Что вы, Юн Ичэн?

Советник постарался, чтобы его улыбка, адресованная сообщнице, не выглядела слишком фальшивой.

- Я найду способ не выдать тайну.

***

Государь Тянь Чжэнши, император Цзиньяня, сильнейший из владык Четырех Пределов, умирал на двадцать шестом году своего правления. Последние сомнения в этом исчезли шестнадцатого дня девятого месяца вскоре после полудня. Дворец затих, погрузившись в тревожное скорбное молчание.

Сквозь застилавшую глаза пелену слез Чжучжэн неотрывно смотрела на страшно заострившееся прозрачно-восковое лицо. Чжэнши умирал, и вместе с ним умирала она. Каждый тихий хриплый вздох приближал миг расплаты с демоницей Гуйцзин. Ей уже не увидать торжества сына и поражения Синьюэ. Что же – каждому цветку отпущено свое время для увядания.

Дыхание Чжэнши становилось все более слабело, прерывисто клокоча в горле. Чжучжэн уже почти равнодушно скользила взглядом по напряженному лицу вечной соперницы, по бледному, изо всех сдерживающему дрожь губ принцу Шэньгуну. По лицам остальных, допущенныз к ложу умирающего – в основном из Моу и их приспешников. Яней не пропускали под самыми разными предлогами. Что же, Синьюэ постаралась. Очень постаралась.

Вздох. Еще один, еле слышный. И еще. А потом – жуткая, пронзившая душу Чжучжэн тишина. Ей казалось, что остановилось и ее собственное сердце. Холодея, она ощутила, что ее ноги подломились и она упала на пол в прощальном поклоне, не дожидаясь, когда лекари проверят признаки и скорбно кивнут стоящим у ложа.

В тот же миг все в опочивальне опустились на колени, отдавая последний поклон усопшему государю.

Чжучжэн поднялась на ноги последней. Никто, кроме Яня Жунсиня, уже не смотрел в ее сторону, словно она стала невидима с последним ударом сердца императора. Министр Цай осторожно, как величайшую ценность, извлек из-под изголовья украшенный соколиной резьбой футляр с последней волей государя Чжэнши. Одновременно в опочивальню вошли сановники со священным нефритовым ларцом с печатью и вторым, в котором хранилось второе завещание, утверждающее волю императора. Чжучжэн заметила белое до синевы лицо министра Ло и его остекленевшие глаза и как-то устало поразилась этому. Что произошло? Неужели столь велика его скорбь?

Министр Цай сдержанным, приличествующим случаю голосом зачитывал завещание, провозглашавшее наследником Яшмового трона ее сына. Чжучжэн отстраненно удивилась спокойствию императрицы Синьюэ и Шэньгуна. Кажется, принц догадывался, что так и будет. Догадывался и был готов. Не будь он волей судеб врагом Шэнли – Чжучжэн пожалела бы этого сдерживающего рыдания юношу. Но не могла. Из-за его матери.

- Чтим последнюю волю возвышенного государя Чжэнши! И утверждаем ее двукратно.

У министра Ло был такой вид, будто он вот-вот лишится чувств. Чжучжэн стиснула руки, искренне и от всей души желая этому продавшемуся Моу мерзавцу долгой и как можно более мучительной болезни.

Советники Юн и Бэнь отомкнули нефритовый ларец и почти одноврененно глухо вскрикнули.

- Печати нет, - замедленно, как во сне, проговорил министр Цай, - священная соколиная печать пропала…

Вот теперь императрица Синьюэ проявила чувства. Чжучжэн заметила потрясенный, исполненный чего-то сходного с ужасом взгляд, который она бросила на министра Ло.

- Колдовство! – как-то истерично взвизгнул Ло, позабыв о достоинстве, - принц Шэнли принял колдуна и святотатца! Они сгубили моего сына, а теперь препятствуют тому, чтобы мы могли узнать истинную волю государя!

Взгляд Синьюэ заметался. Она несколько раз ухватила ртом воздух.

- Госпожа Чжучжэн подменила завещание возвышенного государя супруга, пользуясь тем, что неотлучно находилась у его ложа, злокозненно мешая верным подходить к нему, - после некоторого замешательства заговорила императрица, - и похитила печать, дабы скрыть свое преступление. Его высочество Шэньгун – старший сын государя, рожденный в священном браке и уже даровавший прадолжение династии Тянь. Он не запятнан подозрениями в дурном. Возвышенный император не отсылал его прочь от себя в свои последние дни.

В наступившей после слов императрицы тишине слышался шорох ветвей в саду за стенами.

- Обвинения Его высочества моего брата и сиятельной госпожи его матери в колдовстве слишком серьезны, - неожиданно для всех заговорил принц Шэньгун.

Императрица удивленно оглянулась на сына, как на запевшую рыбу. Словно не ожидала, что принц откроет рот без ее ведома.

- Заклинающим дворцовой коллегии следует прежде проверить ларец печати на следы колдовства, - продолжал Шэньгун, глядя куда-то поверх голов присутствующих, - а хранители запретного покоя должны незамедлительно подвергнуться дознанию.

- Мудрые и достойные слова, Ваше высочество, - Янь Жунсинь торжественно поклонился принцу, одновременно бросив взгляд на Чжучжэн.

Она улыбнулась племяннику одними губами. Что же – пусть. Пусть расследуют что угодно. Она не знает и не желает знать, кто это сделал.

Чжучжэн чувствовала, что у нее неодолимо кружится голова. Несчастный Чжэнши, его душа сейчас рыдает, наблюдая эту недостойную свару у его еще не остывшего тела. Свару, которой он так желал избежать, пока был жив.

- Благодарю Ваше высочество за здравые и справедливые слова, - она склонилась перед сыном ненавистной Синьюэ, - и за почтение к памяти государя отца Вашего высочества.

Шэньгун явно не нашелся что сказат в ответ. И… у Чжучжэн перевернулось сердце, когда она заметила в его глазах сочувствие.

- Немыслимо объявить народу Цзиньяня, что пропала великая реликвия и неизвестен наследник, - глухо произнес министр Цай.

- По страшниству и рождению Его высочество принц Шэньгун имеет первостепенное право, - министра Ло трясло, как в лихорадке.

- Утверждение воли государя отца не состоялось, - принц Шэньгун как будто не видел устремленного на него взгляда матери, - я не смею приять наследие и взойти на Яшмовый трон вопреки той воле, что была оглашена.

- Трону не позволительно пустовать! Это путь к смуте! – советник Бэнь пребывал в растерянности.

Чжучжэн почувствовала себя сполна отмщенной. Чтобы Шэньгун, не смевший ступить без разрешения матери, вдруг осмеилися возражать ей перед лицом сановников… Синьюэ такого явно не ожидала.

- Замкнуть ворота дворца, - императрица прикрыла глаза и сжала руки, - начать дознание. Печать… поиск соколиной печати – первейшая из забот.

- Ларец с утвержденной волей государя отца пусть ждет часа на Яшмовом троне, - Шэньгун усталым движением прикрыл лицо рукой.

Чжучжэн пришло в голову, что, умри Синьюэ родами или от болезни – она могла бы воспитать этого юношу в согласии и дружбе с Шэнли. Но что толку думать об этом сейчас? Поздно. Уже поздно.

- Приношу извинения Вашему высочеству и Вашему Величеству… - тихо проговорила Чжучжэн, - прошу дозволения удалиться в свои покои, чтобы скорбеть по государю.

Взгляд Синьюэ, который Чжучжэн, удаляясь, ощущала лопатками, говорил о том, что в любом случае их битва не окончена.

***

В храме предков династии Тянь, у подножия статуи великого императора Яньли, что положил конец нечестивому правлению позабывшего о добродетели предшественника и очистил Яшмовый трон от скверны, положив начало веку славы державы Цзиньянь, на соколином алтаре вилось золотистое с лазоревыми отблесками пламя. Этот чудесный неугасимый огонь был знаком благосклонности Небес к императорам. Вступая в свои права, каждый государь возжигал огонь на пяти священных породах дерева, политых пятью священными маслами – и в тот же миг пламя загоралось во всех храмах, посвященных правящей династии по всему Цзиньяню. Его не было нужды поддерживать недремлющим служителям. Гас этот огонь только в миг смерти императора. Никогда огонь не покорялся неправедному или нечестивому наследнику.

Потому невозможно было утаить смерть властителя от народа. Люди, собравшиеся для молитвы о здравии возвышенного государя Чжэнши, с тревогой и страхом смотрели, как все слабее становится огонь. Как он мечется из стороны в сторону, теряя яркость. Наконец огонь свернулся в маленькую фигурку золотистого сокола, поторый сжался, пряча голову под крыло… и не осталось более ничего. Только тонкая струйка синеватого дыма, взвившаяся к потолку.