Я перестал пытаться уснуть.

Резко откинув одеяло, напрягая все мышцы сопротивляющегося тела, я медленно поднялся с кровати. Направившись на кухню, я с грустью посмотрел на одинокую зажигалку и, одернув себя, полез на полку с бутылкой экстренной помощью. Но шкаф был пуст. Выругавшись, я включил чайник, вытряхивая остатки ромашкового чая в кружку бешеных цветов. Эта кружка выбивалась из дизайна квартира, ребя перед глазами и привлекая к себе внимание случайных гостей. Словно отвлекая от серой кухни, скучной плитки и гранитного пола. Одна девушка один раз заметила, что из таких ярких кружек стараются пить чай только люди, чувствующие себя неуверенно и неудовлетворенно. Я тогда сдержал ответную шутку, что будь я неудовлетворен, она бы не покинула мою не менее скучную спальню, но она продолжила вести этот бессмысленный психоанализ, что мне пришлось грубо вызвать ей такси, оставив без обещанного завтрака. Люди стали уделять слишком много времени психологическим состояниям и придумывали сотни заболеваний, стараясь оправдать собственную безответственность и глупость.

Заварив чай, я добавил туда ложку меда и каплю молока для мягкости. Моя мама готовила для меня такой напиток, когда я не мог уснуть. Обычно я не переношу молоко, но в смеси с успокаивающий ромашкой и сладостью меда это делало меня счастливым. Словно смягчая изнутри, смазывая натянутые нервы и распутывая клубки эмоций. Выпив две кружки, я впервые в жизни не почувствовал сонливости.

Беспокойство.

Старая привычка, которая всегда просыпалась внутри меня, когда не было завершено какое-либо дело. Этакая паранойя, напоминающая о том, что спать некогда, нужно что-то делать, куда-то бежать. Для этого придумали какое-то новое название, объясняя новомодными психологическими штучками, трудных к запоминанию. Что тоже вызывало беспокойство. Замкнутый круг. Вот говорит вам доктор: «У вас третья в поколении психологическая болячка вызванная переутомлением и повышенной ответственностью». Ты киваешь, соглашаешься, покупаешь таблетки и витамины, которые стоят как твоя годовая зарплата, платишь врачу, а потом забываешь принимать таблетки, да и в принципе забываешь, что тебе поставили какой-то там диагноз. Эффект плацебо. Я вот, значит, заплатил, а значит автоматически выздоровел. И все.

А потом снова не спишь ночами, переживаешь, нервничаешь…

«Это не беспокойство, это вина», — насмешливый внутренний голос явно издевался.

Не совсем точная формулировка, но пойдет.

Я вытащил потрепанную книгу из шкафа и увлекся чтением, в надежде уснуть или хотя бы почувствовать усталость. Но мое тело словно слишком сильно устало, даже для того, чтобы просто отдохнуть.

Когда читать стало невыносимо, глаз затуманился, я отложил фолиант в сторону. Но стоило мне решиться на еще одно успокаивающее действие, организацию пространства, а если проще — разобрать все полочки и переставить все в разные места, как зазвонил телефон.

На часах показывало почти час ночи, и я удивленно протянул руку к телефону. Эдуард Семенович. В очередной раз нервно сглотнув, я ответил на разрывающий звонок:

— Да, шеф, слушаю.

— Не спишь, Вить?

— Не спится…

— Тогда собирайся и приезжай, у нас новая жертва, — серьезно сказал Эдуард Семенович.

— Куда?

— «Мусорный бак». Мы уже выехали, ждем тебя. Судя по всему, твое дело.

— Понял, скоро буду.

Экран погас, а я нервно схватил зажигалку и начал крутить в руке. Усталость как рукой сняло, а беспокойство внутри меня танцевало, злобно смеясь. Зато не вина, а повышенная интуиция. Быстро накинув на себя одежду, я машинально выключил чайник и обошел квартиру, проверяя все розетки и приборы, сам не зная зачем.

***

Не теряя времени, я быстрым шагом передвигался по ночному городу. Можно взять машину, но тогда пришлось бы ехать в объезд, лавируя между лужами и случайными пешеходами. Пройтись на своих двоих казалось более правильным, особенно, если знаешь короткие пути, ведущие через гаражи и недостроенные высотные дома. Моросил мерзкий дождь, вперемешку со снегом, который превращался в грязь, стоило коснуться земли.

Возле крыльца «Мусорки» толпились зеваки и о чем-то громко спорили. Я приметил раздраженных Лешу и Славу, недовольно пытающих разогнать толпу, оттесняя от места преступления. Ольга отстраненно стояла рядом с Эдуардом Семеновичем, печально что0то пересказывая моему начальству. Завидев меня, помахал рукой:

— Быстро ты, Вить. Новая жертва, скорая еще в пути, с таймингами у них хуже, чем у нас. Но думаю, скорая тут уже не поможет, девочка мертва.

— Эдуард Семенович, что здесь произошло?

— Ее подкинули на крыльцо и скрылись, стоило Гене зайти вовнутрь, — шмыгнула носом Оля, ежась на пронзительном ветре. — Сашка это, наша…

— Вы ее знали?

— Как и вы, Виктор… Такая смешливая официантка, проработала у нас две недели, а потом исчезла, на звонки не отвечала.

— Давно пропала?

— В тот же день, что и Свету убили, на работу первый раз не вышла, я до нее дозвониться пыталась, но она звонки игнорировала…

— Вить, иди, посмотри…

Я кивнул Эдуарду и, переступив через себя, приблизился к телу девушки. Раскрытое кашемировое пальто, раскинутые руки по ступеньками, неестественно вывернутая шея. Глаза широко раскрыты, а губы словно покрытые ярко красной размазанной помадой. Наклонившись поближе, я внимательно пригляделся. Шея выглядела темно-фиолетовой, в кровоподтеках. След словно напоминал форму веревки, опоясывая нежную кожу несколько раз по кругу. Ноги в рваных черных капронках тоже раскрашены яркими следами царапин и укусов.

— Не насмотрелся еще? — Резкий запах табака ударил в нос.

— Толя приедет?

— Нет, до него не дозвониться, — хмыкнул Эдик. — Вчера вечером отправил мне сообщение, что у него дела появились непредвиденные, но очень важные. Но судя по количеству опечаток в самых простых словах — дела его будут очень сильно пахнуть перегаром завтра утром.

— Я тогда все запечатлею, положение тела, фотографии…

— Да, работай, а мы пока вовнутрь зайдем, эта слякоть кого угодно в депрессию загонит…

Я достал фотоаппарат из небольшой рабочей сумки и принялся снимать, пока дождь окончательно не смыл остатки крови и мелких деталей, незаметных сейчас уставшему взору. Быстро щелкая фотоаппаратом, я краем глаза видел, что зеваки постепенно расходились, открывая пространство поспевшей скорой помощи, прибывшей на место без сирен. Правильно, куда торопиться, тело то никуда не убежит.

— Виктор, — Слава тронул меня за плечо, — мы поедем с ними, проконтролируем. Учить тебя не надо, камеры посмотришь сам, ладно?

— А вы?

— Не хочу внутрь заходить, у меня там бывшая работает, видеть ее совершенно не хочется, — Слава кинул Леше. — Да и этому в больницу надо, у него там мама, считай, по пути.

— Уверен? Камеры обычно вы просматриваете…

— Давай без нравоучений и протокола. Услуга за услугу, должен буду.

— Взрослый мужик, а от бывшей прячешься…

— Рано еще, я ее этого взгляда не вывезу, знаешь, с осуждением и презрением такой. Я к ней и пока она в больнице лежала не ездил, считай, бросил в самый неподходящий момент… Тут и моя вина есть, но все равно неловко как-то.

— Так ты с Верой что ли был?

— С ней самой. Только сильно не распространяйся. История уже старая… Не хочу прошлое ворошить.

— Понял, не дурак.

Я молча наблюдал за слаженной работой медиков, грузящих тело на каталку и ворчащих на то, что это не их работа тела собирать. Я покачал головой и направился в «Мусорный бак». Холод ощущался все сильнее, проникая под теплую одежду и оставляя потирать замерзшие пальцы рук.

В зале бара было пусто, но гул от разговоров стоял такой, словно здесь все еще сидела шумная компания. Стайка официантов что-то громко обсуждала, эмоционально жестикулируя и беспрестанно оглядываясь на меня. Я направился к Эдуарду Семеновичу, сжимающего в руках белоснежную кружку, из которой поднимался горячий пар.