Когда палуба снова приняла горизонтальное положение, из отверстия пулей вылетел четвертый, бешено поливая все вокруг себя очередями из пистолет-пулемета. Охотника, скрючившегося за крышкой люка буквально в двух футах от него, бандит в первый момент не заметил.

И этого момента Джаду хватило сполна.

Потом, прождав еще некоторое время, он все-таки спустился вниз сам, и обнаружил в каюте еще одно тело. Судьба сыграла с одноглазым злую шутку: своим выстрелом Охотник лишил его и последнего глаза.

Ну что же, их было четверо — трое убиты, четвертого смыло за борт. Джад, как последний уцелевший на корабле, с этого момента мог в принципе считать себя капитаном.

Яхту сильно качнуло — вверху, на палубе, что-то с треском обрушилось и покатилось.

Посреди узкой койки валялась рассыпанная колода карт и непочатая бутылка коньяка с красной этикеткой. Охотник засунул пистолет за пояс, смахнул карты на пол и с наслаждением растянулся на тонком матрасе.

В этой игре от него больше ничего не зависело. Джад все равно не умел управлять яхтой, а все свои ходы он уже сделал. Теперь очередь была за океаном — как тот решит закончить партию, так и будет. Откупорив бутылку, Охотник сделал внушительный глоток бархатистого на вкус, пахнущего ванилью и медом напитка, закрыл глаза, и принялся думать о Джейни. Воспоминания причиняли Джаду боль, врезаясь в сердце острыми клинками — но, вместе с тем, помогали забыть о грозящей ему гибели. Какая вообще разница, пойдет яхта ко дну, или не пойдет… когда Джейни…

Джад снова приложился к бутылке. По крайней мере, коньяк у них был вполне достойный.

Когда буря, наконец, улеглась, он уже крепко спал, раскинувшись поперек койки. Проснувшись только на следующее утро, Джад выбрался на палубу и обнаружил, что изрядно потрепанную яхту отнесло обратно в залив, где она теперь и дрейфовала в виду порта.

Раздевшись, Охотник бросился в воду и мощными гребками поплыл к берегу. Ему совсем не хотелось, чтобы те, кто рано или поздно обнаружат корабль, принялись бы задавать ему лишние вопросы.

«Что же», — подумал Джад, — «тогда мое положение было не лучше, чем теперь».

Он решил подождать, как будут разворачиваться события дальше. Жаль, никого из этих недоростков не получится обезоружить: конечно, он мог бы легко вырвать амулет из рук вон того тщедушного карлика — но Джад прекрасно понимал, что воспользоваться этой штукой ему вряд ли удастся. Может быть, взять кого-нибудь из них в заложники и угрожать свернуть ему шею? Он посмотрел в пустые, ничего не выражающие глаза ближайшего человечка — нет, скорее всего они сразу же ударят Силой по ним обоим.

На всякий случай он ослабил веревки на запястьях так, чтобы их в любой момент можно было сбросить резким рывком. Сейчас, когда к нему вернулась ясность мыслей, Охотник больше не чувствовал страха. Он не боялся смерти, давно уже не боялся — но и не собирался покорно подчиняться своей судьбе, словно овца, которую ведут на заклание.

К пронзительному завыванию ветра постепенно примешивался какой-то навязчивый, высокий звук, похожий на звон сотен тысяч комаров сразу. Прислушавшись, Охотник вдруг осознал, что насекомые здесь ни при чем: монотонный гул издавали идущие за повозкой люди. Не открывая ртов, с застывшим выражением на лицах, они гудели на одной ноте, тупо уставившись в пространство прямо перед собой.

Прошло еще немного времени, и гул резко оборвался. Ма’ан остановил повозку, и человечки — все, как один, — упали на колени прямо в грязь. Прямо перед повозкой возвышалась огромная, по меньшей мере в пять человеческих ростов, статуя из серого мрамора, изображавшая длиннобородого старика в мантии, опирающегося на узловатый посох. Открытое, изборожденное морщинами лицо прямо-таки лучилось мудростью — правой рукой старик указывал в небо, поучительно воздев указательный палец.

Чуть позади изваяния возвышался, вырастая прямо из болота, просторный бревенчатый дом на массивных сваях. Увенчанное остроконечной крышей, добротно сработанное здание являло собой разительный контраст с убогими деревенскими лачугами. Широкие дверные створки были распахнуты настежь, в проеме маячили две согбенные фигурки, облаченные в такие же, как и у мраморного старика, мантии.

Синхронно поднявшись с колен, человечки застыли на месте, словно солдаты в ожидании приказа. Ма’ан сделал знак рукой — трое крепко сложенных конвоиров вытащили Джада из телеги и поволокли в сторону храма. Все остальные, словно по команде, двинулись вслед за ними.

— Приветствую вас, о жрецы Милосердного Кануса, — нараспев произнес Ма’ан, кланяясь седобородым коротышкам.

— Приветствуем и тебя, Ма’ан, — в унисон ответили жрецы. Один из них, с длинным крючковатым носом на испещренном оспинами лице, продолжил таким же церемонным тоном:

— Кого ты привел нам сегодня, о Посвященный?

— Врага, — коротко ответил целитель. — Этот человек явился к нам с той стороны, выдав себя за странника. Расспрашивал про манатары, втирался в доверие. Но вещие сны ему провести не удалось — сегодня ночью мы узнали, что он должен быть немедленно убит.

Жрецы степенно кивали, словно подобное было для них вполне обыденным явлением.

— Но я хочу узнать, — продолжил Ма’ан, — что именно он замышлял и по чьему приказу действует. Поэтому-то мы и решили обратиться к вам, о служители Всеведущего Кануса. — Он снова коротко поклонился. — Вверяю его в ваши руки.

Рябой старик испытующе взглянул на Охотника. Глаза у него были светло-серые, почти прозрачные — но отнюдь не пустые.

— Развяжите его. В храме веревки без надобности.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда что-то маленькое, ярко сверкнувшее в руке, словно поймавший солнечный луч осколок стекла. Вот только солнца на здешнем небе Охотник еще не ни разу не замечал.

Подскочившие конвоиры избавили его от пут и поспешно ретировались. В следующее мгновение в глаза Охотнику ударил яркий, обжигающий пучок света. Джад отшатнулся, сразу же почувствовав знакомое жжение в затылке — по всему телу разлилась странная свинцовая усталость. С трудом приподняв онемевшую руку, Охотник с удивлением обнаружил, что она испускает слабое свечение. Мало того, от плеч до ступней его теперь окутывало призрачное мерцание, а двигаться было неимоверно тяжело, словно к рукам и ногам были подвешены гири.

Пошатнувшись, он сделал неуверенный шаг вперед. Жрецы подхватили Джада под руки, словно услужливые санитары — немощного больного, и мягко, но настойчиво повлекли к распахнутым дверям храма. Серые человечки остались стоять у повозки — никто из них больше не произнес не единого слова.

Створки дверей со скрежетом затворились за ним, отрезав от и без того слабого дневного света. В храме царила тьма, тут и там разреженная слабыми огоньками свечей и лампад — Джад только сейчас обратил внимание на то, что в здании отсутствовали окна. Пахло здесь чем-то неприятно приторным, издалека доносился слабый плеск воды. Ему показалось, что в помещении находились еще и другие люди, но рассмотреть никого так и не удалось — хотя Охотнику то и дело слышался приглушенный шелест чьих-то голосов.

Жрецы молча вели его в дальний конец зала, крепко вцепившись сухонькими ручками в запястья. Звуки их шагов эхом разносились по всему храму, гулко отражаясь от устланного широкими досками пола. Сам Джад по-прежнему светился в темноте, словно привидение; ноги повиновались ему с трудом, руки бессильно висели вдоль тела. «Ничего», — подумал Охотник, — «пусть только пройдет слабость, и я раскидаю этих недоростков по стенам».

Давно уже Джад не ощущал себя таким бессильным и неспособным повлиять на ситуацию — и это ощущение приводило его в ярость, которую он изо всех сил старался скрывать. Пусть только дадут ему шанс, всего один шанс, больше ему и не нужно…

Вдали начал вырисоваться высокий, похожий на человеческий, силуэт. Еще одно изваяние, догадался Охотник, всмотревшись во тьму уже начинавшими привыкать к ней глазами. По обе стороны от статуи высились стройные колонны, увенчанные испускавшими ровное синеватое свечение фонарями, а у ее подножия стояло кресло с высокой спинкой, в котором, как показалось Джаду, кто-то сидел.