Как я уже говорил, молодые легко возбудимы, нервозны и взвинчены, люди среднего возраста флегматичны и пустоголовы. Нелепо думать, что они могли бы, к примеру, состязаться с рабочими из Нового Света. Потерявшие человеческий облик, деградировавшие и отупевшие обитатели гетто не смогут сослужить Англии службу в борьбе за индустриальное превосходство, которая, по утверждению экономистов, уже началась. Они окажутся непригодными ни как рабочие, ни как солдаты, когда страна в трудную годину позовет своих забытых сыновей, и, если Англия слетит с мировой индустриальной орбиты, они умрут, точно мухи в конце лета. Или же, доведенные до отчаяния, словно дикие звери, загнанные в угол, они могут сделаться опасными и ринуться в Вест-Энд, чтобы отомстить за ту скотскую жизнь, на которую обрекли их его обитатели. И в этом случае под огнем скорострельных пушек и прочих современных орудий убийства они найдут более быструю и легкую смерть.

Еще одно освященное традицией понятие, сверкнув, ушло, лишившись своего романтического ореола и всего того, ради чего его следовало бы сохранить! Отныне слово «кофейня» уже не будет вызывать у меня приятных ассоциаций. Хотя прежде на другом конце света одно лишь упоминание кофейни влекло за собой целый сонм исторических аллюзий и перед моим мысленным взором вереницами проплывали ее завсегдатаи: бесчисленные остроумцы, денди, памфлетисты, наемные убийцы и, конечно, представители богемы с Граб-стрит[22].

Но в этой части света, увы и увы, само название не соответствует действительности. Вы полагаете, что в кофейне люди пьют кофе? Вовсе нет. В таком месте вы не получите кофе – ни за деньги, ни за красивые глаза. Вы, конечно, можете его заказать, и вам принесут некую субстанцию в чашке, которая будет так называться, но стоит вам сделать глоток, как вы тут же разочаруетесь, поскольку к кофе это не имеет никакого отношения.

И то, что справедливо по отношению к кофе, справедливо и по отношению к кофейне. Завсегдатаи кофеен главным образом рабочий люд, и в этих грязных, противных заведениях вы не найдете ничего, что пробудило бы в посетителе мысли о приличиях и чувство самоуважения. Скатертей и салфеток здесь нет и в помине. Люди едят посреди объедков и грязной посуды, оставленной предыдущим посетителем, и сами разводят вокруг грязь и кидают остатки пищи на пол. В часы, когда в кофейнях много народу, я буквально чавкал по помоям на полу, а если и умудрялся что-то проглотить в такой обстановке, то лишь потому, что был зверски голоден.

Судя по энтузиазму, с которым рабочий люд поглощает пищу, для него подобные условия – норма. Еда – это необходимость, и в украшательствах не нуждается. Рабочий приходит в кофейню по-волчьи голодным и уходит, я убежден, вовсе не насытившись. Когда вы видите, как человек утром по дороге на работу заказывает пинту чая, который на чай похож не больше, чем, скажем, на амброзию, и запивает краюшку сухого хлеба, которую достал из кармана, вы понимаете, что он наполнил свой желудок не тем и не в том количестве, чтобы трудиться потом целый день. И следовательно, он и тысячи таких, как он, не смогут работать так же много и производительно, как тысяча тех, кто досыта наелся мяса с картошкой и выпил настоящего кофе.

Пинта чая, копченая селедка и два «ломтика» (хлеб с маслом) – это очень хороший завтрак для лондонского рабочего. Я тщетно ждал, не закажет ли кто-нибудь бифштекс за 6 пенсов (самый дешевый, какой только можно купить), и если я сам его заказывал, то, как правило, мне приходилось ждать, пока хозяин не пошлет в ближайшую лавку за куском мяса.

Когда я сидел в калифорнийской тюрьме за бродяжничество, меня кормили лучше, чем кормят лондонского рабочего в кофейнях; а будучи в Америке рабочим, я съедал такой завтрак за 12 пенсов, о котором британский труженик даже не мечтает. Конечно, за свой он платит лишь 3 или 4 пенса, что на самом деле пропорциональном моим расходам, поскольку я зарабатывал 6 шиллингов, а он только 2 или 2,5. С другой стороны, в день я делал гораздо больший объем работы, чем он. Так что вот вам обе стороны одной медали. Человек, уровень жизни которого выше, всегда работает больше и лучше, чем тот, кто кое-как перебивается.

Моряки, сравнивая английский и американский торговый флот, говорят следующее: на английских кораблях скверная кормежка, низкая плата и легкая работа, а на американских кораблях хорошая кормежка, высокая плата и тяжелая работа. И это приложимо к трудящимся обеих стран. Океанским пароходам приходится платить за пар и скорость, и с рабочими дело обстоит точно так же. Если рабочему нечем заплатить, у него не будет ни пара, ни скорости. Только и всего. Доказательство этого можно увидеть, когда английский рабочий прибывает в Америку. В Нью-Йорке он положит больше кирпичей, чем в Лондоне, в Сент-Луисе – еще больше и еще больше, когда доберется до Сан-Франциско[23]. А уровень его жизни будет становиться с каждым разом все выше и выше.

Ранним утром на тротуарах улиц, по которым люди идут на работу, сидят торговки с мешками хлеба. Почти все рабочие покупают хлеб и едят его по дороге. Они даже не запивают сухой хлеб чаем, который можно купить за пенни в кофейне. Совершенно ясно, что человек не готов начать рабочий день, позавтракав таким образом; и также совершенно ясно, что убытки понесут работодатель и в конечном счете страна. С некоторых пор политические деятели кричат: «Англия, пробудись!» Однако мне представляется более практичным сменить призыв на: «Англия, поешь досыта!»

Рабочий не просто недоедает, он употребляет продукты самого скверного качества. Я стоял рядом с мясной лавкой и наблюдал, как рачительные хозяйки перебирают обрезки говядины и баранины – в Штатах такими кормят собак. Я бы не поручился за чистоту рук этих хозяек, как не поручился бы за чистоту той единственной комнаты, в которой многие из них живут со своими семьями, а они рылись в куче, ощупывали, вертели так и этак обрезки, стремясь приобрести на свои гроши кусок получше. Я проследил за одним особенно отвратительным на вид куском, который побывал в руках как минимум двадцати хозяек, прежде чем мясник всучил его маленькой робкого вида женщине. Весь день какие-то обрезки бросались в эту кучу, какие-то покупались, уличные пыль и грязь облепляли ее, по ней ползали мухи, и грязные пальцы копались в ней все снова и снова.

На тележке уличного торговца целыми днями лежат помятые и начинающие портиться фрукты, а ночью они хранятся в его единственной комнате, где не протолкнуться и где на них попадают всевозможные микробы, миазмы и болезнетворные выделения спящих, а на следующий день товар вновь грузят на тележку для продажи.

Бедный рабочий из Ист-Энда даже не знает, каков на вкус хороший кусок мяса или свежий фрукт, – на самом деле, он едва ли вообще ест мясо или фрукты, ведь даже квалифицированный рабочий не может похвастаться разнообразием своего рациона. Судя по кофейням, а это весьма показательно, они не знают вкуса настоящего чая, кофе или какао. Помои и подкрашенная вода, которые подают в кофейнях, различаются только степенью противности или водянистости и даже отдаленно не напоминают те напитки, которые мы с вами привыкли называть чаем или кофе.

Мне запомнился один незначительный случай, очевидцем которого я был в кофейне неподалеку от Джубили-стрит на Майл-Энд-роуд.

– Не можешь ли ты дать мне чего-нибудь на это, доченька? Чего угодно. Все равно. У меня еще ни кусочка во рту не было, просто с ног падаю…

Старуха в опрятном поношенном черном платье протягивала пенни. Хозяйка, к которой она обращалась «доченька», была изможденной женщиной лет сорока и сама обслуживала клиентов.

Я ждал реакции на эту просьбу, возможно, с не меньшим волнением, чем старуха. Было четыре часа, и она казалась слабой и больной. Женщина несколько мгновений колебалась, а потом принесла большую тарелку «тушеного ягненка с молодым горошком». Я ел то же самое, и, на мой вкус, ягненок был матерым бараном, а горошек скорее мелким, нежели молодым. Но все дело в том, что блюдо стоило 6 пенсов, а хозяйка продала его за пенни, вновь подтвердив старую истину, что бедняки – самые милосердные люди.