– И заработать четырнадцать суток?

– Нет, просто улизнуть.

– Я пришел сюда передохнуть, – ответил он благодушно. – Еще одна ночь под крышей мне не повредит.

Все они держались того же мнения, и потому пришлось мне «линять» в одиночку.

– Тебя никогда больше не пустят сюда, – предостерегли они меня.

– Невелика беда, – ответил я с энтузиазмом, которого они не могли понять, и, выскользнув за ворота, я побежал по улице.

Примчавшись прямиком в свою комнату, я переоделся, и меньше чем через час после своего побега я уже был в турецкой бане, выгоняя вместе с потом из пор всех микробов и прочую заразу, которая могла проникнуть в мой организм, и жалел, что не в силах выдержать температуру в сто шестьдесят градусов вместо ста.

«Ходить с флагом» означает всю ночь скитаться по улицам; и я, подняв это символическое знамя, отправился бродить по городу, чтобы увидеть все, что удастся увидеть. Мужчины и женщины слоняются по ночным улицам повсюду в огромном городе, но я выбрал Вест-Энд, решив начать свои странствия с Лестер-сквер и двинуться по набережной Темзы к Гайд-парку.

Когда в театрах закончились спектакли, дождь лил как из ведра, и блестящая публика, выплеснувшаяся из дверей увеселительных заведений, бросилась искать кебы. Улицы были запружены кебами, но по большей части уже занятыми; и тут я стал свидетелем отчаянных попыток разных оборванцев, взрослых и мальчишек, заработать себе на ночлег, добыв кеб для леди и джентльменов. Я намеренно использовал слово «отчаянных», поскольку эти несчастные бродяги ради того, чтобы заполучить койку, рисковали промокнуть до нитки, и, как я заметил, большинство из них промокнуть-то промокли, а вот на ночлег так и не заработали. А провести ненастную ночь в мокрой одежде тем, кто истощен и мяса-то не ел неделю, а то и месяц, – одно из самых суровых испытаний, которые могут выпасть человеку. Сытый и хорошо одетый, как-то раз я целый день путешествовал в шестидесятиградусный мороз[11], и, хотя приятной такую поездку не назовешь, это сущая ерунда по сравнению со страданиями тех, кто «ходит с флагом» ночью, голодный, плохо одетый и промокший.

После того как зрители разъехались по домам, улицы сделались тихими и пустынными. Попадались только вездесущие полицейские, светящие своими фонарями в подъезды и переулки, да мужчины, женщины и дети, пытавшиеся в нишах домов укрыться от ветра и дождя. Пикадилли, однако, не была столь пустынной. По ее тротуарам расхаживали хорошо одетые женщины без провожатых, и, в отличие от прочих мест, там бурлила жизнь и шли оживленные поиски кавалеров. Но к трем часам ночи последние из этих дам исчезли, и улица тоже опустела.

К половине второго затяжной ливень кончился, и после этого дождь припускал только время от времени. Бездомные вышли из-под укрытий зданий и принялись бродить туда-сюда, чтобы разогнать кровь и согреться.

Еще раньше, вечером, я приметил одну старуху лет пятидесяти-шестидесяти, стоявшую на Пикадилли, неподалеку от Лестер-сквер. Казалось, у нее не было ни сил, ни здравого смысла, чтобы спрятаться от дождя или двигаться дальше, она просто замирала всякий раз, как появлялась такая возможность, грезя, подумалось мне, об ушедших годах, когда сама она была моложе, а кровь горячей. Но возможность такая выпадала ей нечасто, каждый полицейский гнал ее прочь, в среднем требовалось примерно шесть телодвижений, чтобы она сдвинулась с места, и все повторялось снова. К трем часам ночи она добрела до Сент-Джеймс-стрит, и когда часы били четыре, я видел, как она беспробудно спала, привалившись к железной решетке Грин-парка. Как раз в этот момент полил дождь, и она, должно быть, промокла до нитки.

А теперь, сказал я себе в час ночи, представь, что ты бедный молодой человек, оказавшийся в Лондоне без гроша в кармане, и завтра тебе нужно искать работу. Следовательно, тебе необходимо хоть немного поспать, чтобы были силы на поиски, а если повезет, то и на работу.

Итак, я присел на каменные ступени какого-то здания. Пять минут спустя ко мне уже присматривался полицейский. Глаза мои были широко открыты, потому он только хмыкнул и прошел мимо. Спустя десять минут голова моя склонилась на колени, поскольку я задремал, и тот же полицейский рявкнул:

– Эй, ты, иди отсюда!

Я пошел. И как та старуха, продолжал двигаться, поскольку, стоило мне задремать, тут же возникал полицейский и гнал меня дальше. Оставив надежду поспать, я стал бродить по улицам в компании молодого уроженца Лондона (который приехал из колоний и мечтал вернуться туда); вдруг я заметил подворотню, уходившую в темноту. Вход загораживала низкая железная решетка.

– Пойдем, – сказал я. – Перелезем и выспимся хорошенько.

– Что ты! – воскликнул он, отшатываясь от меня. – Упекут на три месяца. Ну его к черту!

Позже я проходил мимо Гайд-парка с парнишкой лет четырнадцати-пятнадцати, совсем измученным на вид, тощим, больным, с запавшими глазами.

– Давай перемахнем через ограду, – предложил я, – заползем в кусты и поспим. Бобби нас там не найдут.

– Как же, – ответил он. – Там парковые сторожа, и они посадят тебя на шесть месяцев.

Времена изменились, увы! Когда я был подростком, то читал в книжках о бездомных мальчишках, ночующих в подъездах. Это стало вполне традиционным литературным сюжетом. Подобное клише, без всяких сомнений, просуществует в литературе еще лет сто, а вот в реальности такая ситуация уже невозможна. Есть и подъезды, есть и бездомные мальчишки, да только теперь их союз разрушен. Подъезды остаются пустыми, а мальчишки, не смыкая глаз, слоняются по улицам.

– Я пристроился под аркой, – пожаловался другой парнишка. «Под аркой» означает под пролетом моста через Темзу, который проходит над набережной. – Спрятался там от проливного дождя, тут же возник бобби и погнал меня прочь. Но я вернулся, и он тоже. «Эй, что ты тут забыл?» Я ушел, но сказал ему: «Думаете, я собрался спереть ваш чертов мост?»

Те, кто ходит с флагом, знают, что Гайд-парк открывается раньше прочих садов, в четверть пятого утра, и я, как и многие другие, устремился туда. Снова пошел дождь, но бродяги устали, после проведенной на ногах ночи они опускались на скамьи и мгновенно засыпали. Мужчины растягивались во весь рост на мокрой траве и от изнеможения засыпали прямо под дождевыми струями.

И теперь пришло время выступить с критикой в адрес властей. Конечно, власти на то и власти, чтобы принимать любые законы, какие им вздумается, так что я осмеливаюсь критиковать лишь нелепость их законов. Они заставляют бездомных слоняться всю ночь напролет. Они гонят их из подъездов и подворотен, закрывают парки. Очевидно, что цель властей – не дать бездомным спать. Ладно, пусть так, у властей есть власть лишить их сна, да и всего чего угодно в придачу, но зачем тогда с восходом солнца они открывают парки и пускают туда бездомных после пяти утра? А если власти не собирались лишать этих бедолаг сна, то почему не дать им выспаться ночью?

В этой связи я скажу, что пришел в Грин-парк в тот же день, около часа, и насчитал несколько десятков оборванцев, спящих на траве. Было воскресенье, то и дело выглядывало солнце, и тысячи хорошо одетых жителей Вест-Энда с женами и детьми вышли подышать воздухом. Эти жуткие грязные бродяги вовсе не радовали их глаз, и в то же время я знаю наверняка, что сами бродяги гораздо охотнее выспались бы ночью.

Так что, достопочтенные утонченные и изнеженные господа, если вам доведется побывать в городе Лондоне и увидеть людей, спящих днем на траве и скамейках, пожалуйста, не думайте, что перед вами лентяи, предпочитающие сон работе. Знайте, что власти заставили их всю ночь провести на ногах и у них просто нет другого места, чтобы приклонить голову.

Проходив «с флагом» всю ночь, я так и не заснул в Грин-парке, когда забрезжил рассвет. Я промок до костей, это правда, и не сомкнул глаз в течение двадцати четырех часов, но, поскольку уже вошел в образ бедняка без гроша в кармане, ищущего работу, мне следовало действовать: сначала раздобыть завтрак, а потом – работу.