И с этими словами хор выразил дружное согласие, как и с утверждением, что есть негодяи, которые круглый год живут в ночлежке и вдоволь едят хлеба и похлебки.
– Однажды я получил полкроны в Стратфордской ночлежке, – вступил новый голос. Тут же повисла тишина, и все приготовились слушать чудесную историю. – Нас троих послали колоть камень. Зима была, и холод стоял лютый. Двое других послали эту работу к чертям собачьим и ничего не делали, а я, наоборот, приналег, чтобы согреться. А тут пришли проверяющие, и те парни загремели на четырнадцать суток, а проверяющие, поглядев на мою работу, дали мне по шестипенсовику каждый, а было их пять человек, и потом отпустили на все четыре стороны.
Большинство этих людей, и даже, пожалуй, все они, не любят ночлежек и приходят сюда в случае крайней нужды. После такой «передышки» они могут два или три дня продержаться на улицах и затем опять возвращаются сюда, чтобы передохну́ть. Конечно, постоянные лишения подрывают их здоровье, и они понимают это, хотя и весьма смутно, но такой ход вещей столь привычен, что они едва ли тревожатся об этом.
Для бездомных бродяг главная проблема – найти место, чтобы поспать, это даже труднее, чем раздобыть еду. Дело тут в суровом климате и жестоких законах, хотя сами бездомные винят в своих бедах иммигрантов, приезжающих из-за границы, особенно поляков и русских евреев, которые занимают их рабочие места, соглашаясь на более низкую плату, и таким образом способствуют процветанию потогонной системы.
В семь часов нам велели помыться и отправляться спать. Мы сняли одежду, завернули ее в наши фуфайки, затянули свертки поясами и свалили на полки и прямо на пол – чудесный способ распространения паразитов. Затем по двое мы отправились в помывочную, где стояли две обычные ванны; я понимал, что двое перед нами уже мылись в этой воде, и в ней же будем мыться мы, и ее не поменяют для тех, кто был за нами. В этом я не сомневался, но я также вполне уверен, что все двадцать два человека мылись в одной и той же воде.
Я сделал вид, что плеснул на себя эту подозрительную жидкость, поспешив вытереть ее мокрым от соприкосновения с другими телами полотенцем. Вид окровавленной спины одного бедолаги, искусанного насекомыми и постоянно чесавшегося, не добавил мне хладнокровия.
Мне выдали рубашку, и я не мог не задуматься о том, сколько человек надевали ее до меня; затем с парой одеял под мышкой я направился в спальню. Это была длинная узкая комната с двумя низко расположенными железными перекладинами, между которыми в восьми дюймах от пола были натянуты даже не гамаки, а куски холстины шесть футов длиной и всего два фута шириной. Главная трудность состояла в том, что голова оказывалась выше ног, из-за чего тело постоянно сползало вниз. Поскольку все койки крепились на одних и тех же перекладинах, если кто-то шевелился, хотя бы даже легонько, то остальные начинали раскачиваться, и стоило кому-то вновь попытаться улечься поудобнее, после того как он сполз вниз, как я тут же просыпался.
Прошло много часов, прежде чем я сумел заснуть. Было только семь вечера, а пронзительные крики детей, игравших на улице, не смолкали почти до полуночи. Стояла устрашающая, тошнотворная вонь, а мое воображение разыгралось, и кожа зудела и чесалась так, что я чуть не спятил. Кряхтение, стоны и храп, сливаясь, напоминали рев, издаваемый каким-то морским чудовищем, и несколько раз кто-нибудь, вскрикнув из-за приснившегося кошмара, будил многих из нас. Ближе к утру я проснулся из-за крысы или какого-то похожего зверя, устроившегося у меня на груди. Еще не окончательно проснувшись, я от неожиданности закричал так, что мог бы разбудить мертвеца. Живых я, во всяком случае, разбудил, и они хором выбранили меня за плохие манеры.
Но наступило утро с шестичасовым завтраком, состоявшим из хлеба и похлебки, который я отдал соседу, и нас распределили на работу. Некоторых заставили драить и чистить, других щипать паклю, а восьмерых из нас повели через дорогу в Уайтчапелскую больницу, где мы должны были выносить мусор. Таким образом мы оплачивали нашу похлебку и койку, и я уверен, что рассчитался за них с лихвой.
Хотя нам приходилось выполнять всякие тошнотворные задания, наша работа считалась самой завидной, и остальные полагали, что нам очень повезло.
– Не дотрагивайся до этого, приятель, сестра сказала, что тут смертельная зараза, – предостерег меня товарищ, пока я держал мешок, в который он вытряхивал мусорное ведро.
Ведро принесли из больничной палаты, и я заверил его, что у меня и в мыслях не было притрагиваться к этому самому или допустить, чтобы это прикасалось ко мне. Однако мне пришлось тащить этот мешок и другие такие же мешки на пять лестничных пролетов вниз и вываливать их содержимое в бак, где всю эту заразу спешно поливали крепким дезинфицирующим раствором.
Возможно, в этом есть некое благоразумное милосердие. Все эти посетители ночлежек и благотворительных столовых, уличные бродяги – сплошная обуза. Они в тягость всем вокруг и даже себе. Они только замусоривают землю своим присутствием, и лучше им убраться с дороги. Сломленные тяготами, ослабленные недоеданием, с детства хилые и болезненные, они первыми становятся жертвами недугов и быстрее всех умирают.
Они сами чувствуют, что усилия общества направлены на то, чтобы избавиться от них. Мы как раз обрабатывали дезинфицирующим раствором площадку около мертвецкой, когда подъехали дроги и на них свалили пять тел. Разговор переключился на «белое зелье» и «черный яд», и я обнаружил, что все мои товарищи верят, будто бедолагу – не важно, какого пола, – который причиняет в больнице слишком много хлопот или же совсем плох, просто-напросто «устраняют». Они говорили, что безнадежным или беспокойным больным дают дозу «черного яда» или «белого зелья» и отправляют в лучший мир. Не имеет ни малейшего значения, так это на самом деле или нет. Важно, что они убеждены, будто это так, и даже придумали такие понятия, как «белое зелье», «черный яд», «устранять».
В восемь часов мы спустились в подвал больницы, где нам принесли чай и объедки. Вся эта неописуемая смесь была горой навалена на подносе: ломти хлеба, комья жира и куски сала, подгоревшая кожа, кости – короче говоря, всевозможные остатки, побывавшие в руках и ртах больных, страдавших разнообразными недугами. И в эту груду люди запускали пальцы, копались, щупали и вертели куски, разглядывали, что-то отбрасывали, а что-то, наоборот, хватали. Приятным это зрелище не назовешь. Хуже, чем в свинарнике. Но несчастные были голодны и с жадностью набрасывались на эти помои, и когда в их желудки уже больше не лезло, они заворачивали остатки в носовые платки и запихивали себе под рубахи.
– Как-то раз, когда я был тут раньше, я обнаружил вот там – что бы вы думали? – целую груду свиных ребер, – сказал мне Шустряк. Под «вот там» он имел в виду бак, где всякую заразу поливали дезинфицирующим раствором. – Ребра были что надо, с кусками мяса, и я схватил их в охапку и ну за ворота, носился по улице и искал кого-нибудь, кому можно их отдать. И как назло, ни одной души. Я метался как сумасшедший. Смотритель побежал за мной, решив, что я собрался дать деру, но тут на улице показалась старуха, и я вывалил все это добро ей в передник.
О Благотворительность, о Филантропия, сойдите в ночлежку и поучитесь у Шустряка. На самом дне Бездны он совершил деяние абсолютно бескорыстное, которое сделало бы честь людям, никогда к Бездне не приближавшимся. Даже если старуха подхватила какую-нибудь заразу от этих «свиных ребер, что надо, с кусками мяса», это не умаляет красоты его поступка. Хотя, как посмотреть… Однако мне самым примечательным показалось то, что бедный Шустряк «заметался как сумасшедший» при мысли, что может пропасть столько добра.
По правилам работных домов человек, который пришел туда, должен провести там две ночи и один день, но я увидел достаточно для моих целей и сполна рассчитался за похлебку и койку, а потому приготовился удрать.
– Слушай, давай слиняем отсюда, – обратился я к одному из товарищей по работе, показывая на открытые ворота, в которые въехали дроги.
