Я стоял вчера в комнате одного из так называемых муниципальных домов, недалеко от Лемон-стрит. Если бы мне дано было заглянуть в безотрадное будущее и я увидел там, что мне предстоит до смерти жить в такой комнате, я бы ни минуты не медля отправился к Темзе и утопился, сократив таким образом срок найма.

Это была не комната. Уважение к языку не позволяет называть это помещение комнатой, так же как называть халупу дворцом. Это была нора, логово. Размером семь на восемь футов, с потолком таким низким, что на долю жильца приходилось меньше кубических метров воздуха, чем полагается британскому солдату в казарме. Почти половину комнаты занимало жуткое лежбище с рваными одеялами. А между колченогим столом, стулом и парой ящиков с трудом можно было протиснуться. Все движимое имущество в этом жилище едва ли тянуло на 5 долларов. Голый пол и буквально сплошь покрытые кровавыми пятнами стены и потолок. Каждое такое пятно свидетельствовало о насильственной смерти какого-нибудь клопа, поскольку весь дом кишел паразитами, с которыми ни один жилец не мог справиться в одиночку.

Человек, обитавший в этой дыре, портовый грузчик Дэн Каллен, в это время умирал в больнице. И несмотря на всю свою скудость, обстановка несла отпечаток его личности, давая представление, какого рода человеком он был. На стенах висели дешевые картинки с изображением Гарибальди, Энгельса, Дэна Бёрнса и других вождей трудового народа, а на столе лежал роман Уолтера Безанта. Он знал Шекспира и, как мне сказали, читал труды по истории, социологии и экономике. А был он самоучкой.

На столе посреди невообразимого беспорядка валялся листок бумаги, на котором было нацарапано следующее: «Мистер Каллен, пожалуйста, верните большой белый кувшин и штопор, которые я вам одолжила», – предметы эти дала ему соседка еще в начале его болезни и теперь требовала назад, опасаясь, что он умрет. Большой белый кувшин и штопор, очевидно, для обитателя Бездны вещи слишком ценные, чтобы, не вытребовав их назад, позволить другому ее обитателю спокойно отойти. До самого конца душа Дэна Каллена была обречена терзаться от того убожества, из которого она тщетно пыталась вырваться.

История Дэна Каллена совсем короткая. Но в ней многое можно прочесть между строк. Он родился в простой семье, в городе и стране, где сословные различия очень жесткие. Всю свою жизнь он трудился, изо всех сил напрягая мускулы, а поскольку он пристрастился к книгам, воспламенившим его душу, и мог «написать письмо, как законник», – товарищи выбрали его, чтобы он ради их блага трудился, изо всех сил напрягая мозги. Он стал представителем грузчиков фруктовых компаний в лондонском совете профсоюзов и писал хлесткие статьи в рабочие газеты.

Он ни перед кем не пресмыкался, даже перед своими хозяевами, которые могли лишить его средств к существованию, он свободно высказывал свои идеи и не боялся бороться за справедливость. В вину ему вменялось то, что он стал одним из предводителей «всеобщей стачки портовых рабочих». Этим он подписал себе смертный приговор. С этого момента на нем стояло клеймо, и каждый день в течение более чем десяти лет он расплачивался за свой поступок.

Грузчики – это поденщики. Работы бывает то больше, то меньше, в зависимости от количества товаров и необходимости в рабочих руках. Дэна Каллена всячески обходили. Совсем его не выгнали (что вызвало бы скандал, хотя и было бы гораздо гуманнее). Бригадир вызывал его дня на два-три в неделю, не более. Это называется «дисциплинировать» или «снять стружку» с рабочего. А означает – заморить голодом. Мягче не скажешь. Десять лет такого существования разбили ему сердце, а человек с разбитым сердцем не может жить.

Он слег в своем ужасном логове, которое от его беспомощности сделалось еще ужаснее. У него не осталось ни родных, ни друзей, одинокий старик, озлобленный и разуверившийся в людях, вынужденный бороться с паразитами в каморке, с заляпанных кровью стен которой на него взирали Гарибальди, Энгельс и Дэн Бёрнс. Никто не навещал его в этих переполненных муниципальных бараках (где он не завел никаких знакомств), и он был оставлен гнить заживо.

Но с далеких окраин Ист-Энда пришли к нему сапожник с сыном, единственные его друзья. Они убрали комнату, принесли из дома чистое белье. Вытащили из-под него серо-черные от грязи простыни. И привели сиделку из Олдгейтского благотворительного общества.

Она умыла его, перетряхнула постель и стала с ним беседовать. А разговаривать с ним было весьма интересно, пока он не узнал, как ее зовут. Да, ее фамилия Бланк, ответила она, ничего не подозревая, и да, сэр Джордж Бланк ее брат. Тот самый Джордж Бланк? – загрохотал Дэн Каллен на своем смертном одре. Получается, сэр Джордж Бланк, поверенный управления доков Кардиффа, который больше других повинен в разгроме кардиффского профсоюза портовых рабочих, ее родственник? И она его сестра? Тут Дэн Каллен сел на своем жутком лежбище и обрушил анафему на нее и весь ее род; и она убежала и больше не вернулась, потрясенная неблагодарностью бедняков.

От водянки у Дэна Каллена распухли ноги. Целыми днями он сидел на краю постели (чтобы выгнать воду из тела), ноги на голом полу, на коленях тонкое одеяло, на плечах старое пальто. Миссионер принес ему бумажные тапки, цена которым 4 пенса (я их видел), и предложил прочитать штук пятьдесят молитв за спасение его, Дэна Каллена, души. Но Дэн Каллен был из тех, кто не любит, когда им лезут в душу. И не собирался позволять какому-нибудь Тому, Дику или Гарри копаться в ней за четырехпенсовые тапки. Он вежливо попросил миссионера открыть окно, чтобы он мог их вышвырнуть. И миссионер ушел и больше не вернулся, столь же потрясенный неблагодарностью бедняков.

Старый сапожник – настоящий герой, хотя его подвиги нигде не описаны и никем не воспеты, тайно отправился в главную контору большой фруктовой компании, где Дэн Каллен трудился как поденный рабочий более тридцати лет. Вся система была построена так, что львиную долю работы выполняли именно поденщики. Сапожник рассказал им о бедственном положении их бывшего рабочего: старый, больной, умирающий, без помощи и без средств; сапожник напомнил, что Дэн Каллен проработал у них тридцать лет, и попросил хоть что-то для него сделать.

– Понимаете ли, – ответил управляющий, который прекрасно помнил Дэна Каллена, так что ему и в бухгалтерских книгах не пришлось справляться, – у нас есть правило не оказывать помощи поденным рабочим, так что сделать мы ничего не можем.

Они так палец о палец и не ударили, даже не подписали прошения о том, чтобы поместить Дэна Каллена в больницу. А попасть в больницу в городе Лондоне не так-то просто. Например, чтобы лечь в Хэмстедский госпиталь, даже после того, как пройдешь всех врачей, придется ждать не меньше четырех месяцев, столько желающих в списках. В конце концов сапожник устроил друга в Уайтчапелскую лечебницу, где часто его навещал. Там он обнаружил, что Дэн Каллен поддался общему настроению и уверился в том, что его, как безнадежного больного, хотят поскорее извести. Согласитесь, такое заключение кажется вполне обоснованным и логичным для старого сломленного человека, которого безжалостно дисциплинировали и муштровали в течение десяти лет. Когда его, страдающего болезнью Брайта, заставляли пропотеть, чтобы согнать жир с почек, Дэн Каллен заявлял, что его хотят поскорее сжить со свету, ведь болезнь Брайта – это разрушение почек, а значит, нет в них никакого жира, который следует сгонять, и все это сплошное вранье. Доктор так рассердился, что не подходил к нему целых девять дней.

Затем его кровать поставили под наклоном, чтобы ноги были приподняты. На теле тоже появились признаки водянки, и Дэн Каллен заявил, что врач намеренно перегоняет воду из ног в туловище, чтобы поскорее его прикончить. Он настоял на выписке, хотя его и уверяли, что он отдаст Богу душу прямо на лестнице, однако он, полумертвый, сумел дотащиться до мастерской сапожника. Сейчас, когда я пишу эти строки, он умирает в Темперанском госпитале, куда верный друг-сапожник сумел устроить его, чуть ли не сдвинув для этого небо и землю.