Несчастный Дэн Каллен! Джуд Незаметный[16], тянувшийся к знаниям, который днем трудился, напрягая мускулы, а ночи посвящал учению, у которого была мечта и который отважно сражался за Дело; патриот, поборник человеческой свободы, бесстрашный борец, в конце жизни не сумевший подняться над обстоятельствами, которые душили и давили со всех сторон, ставший циником и пессимистом перед смертью на нищенской койке в палате для неимущих. «Ибо что есть трагедия, если не человек, который мог стать мудрецом, но умер, так и не став им».

Поскольку трудовой народ отторгли от земли, теперь в пору сбора урожая сельскохозяйственные области во всем цивилизованном мире зависят от городов. И когда созревшие плоды земли уже готовы вот-вот погибнуть, городских бродяг, которых оторвали от корней, призывают вернуться. Но в Англии они возвращаются не как блудные сыновья, а как изгои, по-прежнему отверженные парии, а их собратья, живущие в деревнях, бросают подозрительные взгляды и всячески глумятся над бедолагами-работниками, которым приходится ночевать в тюрьмах и ночлежках, а то и вовсе под забором и перебиваться бог знает как.

Известно, что в одном только Кенте требуется 80 тысяч бродяг, чтобы собрать хмель. И они с готовностью являются, послушные зову не только желудка, но и сердца, в котором еще теплится тяга к приключениям. Трущобы, притоны и гетто извергают свое содержимое, но при этом не становятся меньше. А городская беднота наводняет сельскую местность, словно полчища упырей, и никто там не рад им. Они чужаки. Низкорослые, сгорбленные, идут они по большим дорогам и проселкам, напоминая какой-то зловредный подземный народ. Само их присутствие, сам факт их существования являются оскорблением для яркого солнца, всего, что зеленеет и растет. Омытые дождем, тянущиеся ввысь деревья словно стыдят их за уродство, своей порочностью эти пришельцы оскверняют девственно-чистую природу.

Полагаете, что я слишком сгустил краски? Это как посмотреть. Для тех, кто привык все в жизни мерить акциями и купонами, конечно. Но те, кто привык главным мерилом жизни считать человечность, согласятся со мной. Все это скопище убожества и запредельной нищеты существует ради того, чтобы какой-нибудь миллионер-пивовар построил себе дворец в Вест-Энде, наслаждался представлениями в раззолоченных лондонских театрах, водил дружбу со всякими сэрами и пэрами и выхлопотал у короля рыцарское звание. Это он-то заслужил, прости господи, рыцарские шпоры? В старые времена рослые белокурые бестии добывали славу в битвах, несясь на скакунах в первых рядах и разрубая врага пополам. В конце концов, лучше разрубить сильного воина одним стремительным ударом звонкой стали, чем превращать его и его потомков в скотов путем искусных политических и экономических манипуляций.

Но вернемся к хмелю. Здесь отторжение трудящихся от почвы сказывается столь же сильно, как и в любой другой отрасли сельского хозяйства в Англии. И хотя производство пива неуклонно растет, выращивание хмеля столь же неуклонно снижается. Если в 1835 году посевы хмеля занимали 71 327 акров, то сегодня лишь 48 024 акра, а только за прошлый год сократились еще на 3103 акра.

В этом году, даже с этих небольших площадей, собрали меньше, чем рассчитывали, из-за плохого лета и всяческих ненастий. Неурожай сказался как на владельцах хмельников, так и на сборщиках. Владельцам пришлось отказаться от кое-каких жизненных благ, а сборщикам урезать свой рацион, который и в хорошие-то годы был довольно скудным. В последние недели в лондонских газетах стали появляться заголовки, подобные этому: «БРОДЯГ ТОЛПЫ, А ХМЕЛЬ НЕ УРОДИЛСЯ И К ТОМУ ЖЕ ЕЩЕ НЕ СОЗРЕЛ».

А затем следовали бесчисленные суждения приблизительно такого содержания:

В довершение всех несчастий, когда урожай все-таки начали убирать, на сборщиков обрушилась ужасающая буря с ветром, дождем и градом. Хмель сорвало с опор и прибило к земле. А сборщики, искавшие укрытия от града в палатках и шалашах в низине, едва не утонули. После ненастья они имели самый жалкий вид, их положение было еще безнадежнее, чем раньше, ведь как бы ни был плох урожай, его уничтожение лишало их возможности заработать несколько пенсов, и единственное, что оставалось тысячам этих бедолаг, так это тащиться обратно в Лондон ни с чем.

– Мы не метельщики улиц, – говорили они, отворачиваясь от земли, по щиколотку засыпанной хмелем.

Те, кто остался собирать хмель с полуголых стеблей, гневно роптали на то, что им платили всего шиллинг за семь бушелей – как и в урожайные годы, когда хмель отличный, но в плохие годы владельцы не могут позволить себе поднять плату.

Я побывал в Тестоне и Восточном и Западном Фарлее вскоре после обрушившегося на эти края ненастья, я слышал стенания сборщиков и видел гниющий на земле хмель. В теплицах Бархэм-Корта градом разбило тридцать тысяч стекол, а персики, сливы, груши, яблоки и листовая свекла превратились в месиво.

Конечно, для владельцев в этом не было ничего хорошего, но даже самые пострадавшие ни разу не остались из-за этого без обеда. Однако именно о них в газетах писали с набольшим сочувствием: «Мистер Герберт Л. недополучил 8000 тысяч фунтов прибыли»; «Мистер Ф., известный пивовар, арендующий всю землю в этом приходе, потерял 10 000 фунтов», «Мистер Л., пивовар из Уотерингбери, брат мистера Герберта Л., также понес большие потери». А вот убытки сборщиков никто не подсчитывал. И тем не менее я возьму на себя смелость заявить, что четырехкратный прием пищи, которого лишился хронически недоедающий Уильям Баглс, и вечно недоедающая миссис Баглс, и вечно недоедающие дети четы Баглсов, – бо́льшая трагедия, чем 10 000 фунтов, потерянных мистером Ф. И кроме того, трагедию недоедающего Уильяма Баглса следует умножить на тысячу, а неудачу мистера Ф. разве что на пять.

Чтобы посмотреть, как живется и работается таким, как Уильям Баглс, я облачился в одежду моряка и решил попытать счастья на сборе хмеля. Компанию мне составил молодой сапожник по имени Берт из лондонского Ист-Энда, который поддался тяге к приключениям и отправился со мной. По моему совету он надел худшие свои обноски и все время, пока мы шли по Лондонской дороге от Мейдстона, волновался, что из-за его лохмотьев мы не получим работы.

Его беспокойство можно было понять. Когда мы зашли в трактир, хозяин опасливо поглядывал на нас и сделался чуть любезнее, только когда он увидел, что у нас есть деньги. Местные жители, встречавшиеся нам по дороге, подозрительно косились на нас, а лондонские гуляки, проносившиеся мимо в экипажах, отпускали в наш адрес шуточки и оскорбления. Но когда мы миновали Мейдстон, мой приятель обнаружил, что мы одеты совсем не хуже обычных сборщиков хмеля, а то и лучше. Некоторые встречавшиеся нам люди были одеты просто в удивительные лохмотья.

– Что, наступил отлив? – крикнула цыганистого вида женщина своим товаркам, когда мы проходили мимо длинного ряда корзин, в которые сборщики бросали хмель.

– Дошло? – шепотом спросил Берт. – Это она на твой счет проехалась.

Я кивнул. И должен признать, что попала она в точку. Когда наступает отлив, лодки оставляют на берегу и моряки не выходят в море. Моя матросская куртка и мое присутствие в сельской местности говорили о том, что я моряк без корабля, вынужденный остаться на берегу, – иными словами, крепко севший на мель.

– Можешь дать нам работу, начальник? – спросил Берт у смотрителя, пожилого человека с добродушным лицом, который явно был очень занят.