– Не дело добро зря переводить, сэр.

И пока он зажигал сигарету, которой я его угостил, Плотник поспешил набить трубку, чтобы воспользоваться той же спичкой.

– Нехорошо переводить впустую, – сказал он.

– Да, – сказал я, подумав о его ребрах, по которым провел рукой.

Прежде всего я должен попросить прощения у своего тела за то гадкое обращение, которому я его подверг, и попросить прощения у своего желудка за ту гадость, которую я в него запихнул. Я побывал-таки в ночлежке, спал в ночлежке, ел в ночлежке и наконец сбежал из ночлежки.

Наученный двумя неудачными попытками проникновения в работный дом Уайтчапел, я вышел рано и встал в скорбную очередь, когда еще не было и трех часов дня. Внутрь начинали пускать только с шести вечера, но уже в этот ранний час я был двадцатым, а люди все продолжали прибывать, хотя в толпе разнесся слух, что впустят не больше двадцати двух. К четырем очередь выросла до тридцати четырех, последние десять цеплялись за призрачную надежду каким-нибудь чудом проникнуть внутрь. Многие подходили, смотрели на очередь и брели прочь, убедившись, что «шпилька» будет «набита битком».

Сначала разговор у стоявших в очереди не клеился, пока два моих соседа вдруг не выяснили, что они одновременно лежали в оспенном госпитале, хотя по вполне понятным причинам в переполненном бараке, вмещавшем шестнадцать сотен пациентов, познакомиться им не довелось. Но они наверстали упущенное, обсуждая и сравнивая наиболее отвратительные симптомы этого заболевания в самой что ни на есть хладнокровной манере. Я узнал, что в среднем от оспы умирает каждый шестой, что один мой сосед провел в госпитале три месяца, а другой – три с половиной, что они «чуть не сгнили там заживо». После этого у меня вся кожа начала зудеть, и я спросил их, как давно они вышли оттуда. Оказалось, что один – две, а другой – три недели назад. Лица их были изрыты оспинами (хотя каждый заверял другого, что почти ничего не заметно), и они стали демонстрировать мне на руках и под ногтями еще свежие оспенные нарывы. Более того, один, к моему ужасу, сковырнул нарыв, и его содержимое выпрыснулось. Я весь сжался, горячо надеясь в душе, что оно не попало на меня.

Я выяснил, что оба из-за оспы лишились крыши над головой, а значит, превратились в бродяг. Оба трудились, когда заболели, оба вышли из госпиталя без денег и столкнулись с почти невыполнимой задачей вновь найти работу. До сих пор им это не удалось, и вот они пришли в ночлежку, чтобы «отдохнуть» после трех дней и трех ночей, проведенных на улице.

Оказывается, не только старики бывают наказаны за свою беду, но и те, кого подкосила болезнь или несчастный случай. Позже я разговорился еще с одним человеком, которого прозвали Шустряк, он стоял в начале очереди – скорее всего, пришел к часу дня. За год до этого, когда он работал разносчиком рыбы, ему попался ящик, который оказался слишком тяжелым для него. В результате что-то «надломилось» и вместе с ящиком он грохнулся на землю.

В первой больнице, куда его сразу же доставили, ему сказали, что это грыжа, вправили ее, дали вазелина, чтобы втирать, продержали четыре часа и отпустили на все четыре стороны. Но не прошло двух-трех часов, как он снова свалился на улице с приступом. На этот раз он попал в другую больницу, и там его поставили на ноги. Но вот только работодатель ничего для него не сделал и, когда он вышел, даже отказался давать ему «время от времени работенку полегче». Шустряк понял, что он конченый человек. Заработать на жизнь он мог только тяжелым трудом. Теперь он был непригоден для такой работы и до самой смерти единственная его надежда на пищу и кров – это ночлежки, бесплатные столовые и улицы. Пришла беда – открывай ворота. Подставил спину под слишком большой ящик с рыбой, и с мечтами о счастье можно распрощаться.

Несколько человек из стоявших в очереди бывали в Соединенных Штатах и жалели, что не остались там, проклиная себя и свою глупость, толкнувшую их на отъезд. Англия стала для них тюрьмой, из которой уже не вырваться. Побег для них исключен. У них нет ни надежды наскрести на билет, ни шанса отработать стоимость проезда. В этой стране слишком много бедняков, хватающихся за такую возможность.

Для них я был моряком, который лишился всех своих денег и одежды, и все они мне сочувствовали и давали вполне здравые советы. Если обобщить их, то получалось, что лучше держаться подальше от таких мест, как ночлежка. Ничего хорошего они мне не сулят. Надо отправиться на побережье и приложить все силы, чтобы найти корабль. Наняться на работу, если представится такая возможность, наскрести хотя бы фунт и подкупить какого-нибудь помощника или члена команды, чтобы он дал мне возможность отработать проезд. Они завидовали моей молодости и силе, которые рано или поздно позволят мне выбраться из этой страны. Они же лишились и того и другого. Возраст и характерные для Англии тяготы сломали их, игра для них была окончена.

Был там, однако, один еще довольно молодой человек, который, я уверен, сумеет в конце концов выкарабкаться. Совсем юношей он отправился в Соединенные Штаты, и за четырнадцать лет, прожитых там, он оставался без работы самое большее двенадцать часов. Деньги он откладывал и, сумев кое-что скопить, вернулся на родину. Теперь же он стоял в очереди в ночлежку.

Два последних года, как он мне сообщил, он работал поваром. Его рабочий день начинался в семь утра и заканчивался в половине одиннадцатого вечера, а по субботам в половине первого ночи – девяносто пять часов в неделю, за что ему платили 20 шиллингов, или 5 долларов.

– Но работа без отдыха просто убивала меня, – сказал он, – и мне пришлось оставить место. Кое-какие сбережения у меня имелись, но, пока я искал другую работу, деньги кончились.

Это была его первая ночь в ночлежке, и он пришел сюда только для того, чтобы передохнуть. Отсюда он собирался прямиком отправиться в Бристоль, прошагать сто десять миль, там он надеялся в конце концов попасть на пароход, идущий в Штаты.

Но не все стоявшие в очереди были такими, как этот повар. Некоторые походили на несчастных, загнанных зверей, огрубевших и бессловесных, но во многих отношениях они были очень человечными. Мне запомнился такой эпизод: возчик, очевидно возвращавшийся домой после трудового дня, остановил перед нами свою повозку, чтобы сынишка, который выбежал его встречать, мог забраться в нее. Но повозка была высокой, а ребенок – маленьким, и ему никак не удавалось вскарабкаться туда. И тут один из самых на вид опустившихся бедолаг вышел из очереди и подсадил его. Этот поступок был совершенно бескорыстным и потому показался особенно умилительным. Возчик был бедняком, и тот человек из очереди знал это; бедолага стоял в очереди в ночлежку, и возчик знал это; бездомный пришел на помощь, и возчик поблагодарил его, точно так же как мы с вами благодарили бы друг друга.

Еще одну трогательную деталь я подметил в отношениях сборщика хмеля и его «старушки»-жены. Он уже отстоял в очереди с полчаса, когда подошла его жена. Она была недурно одета для человека в ее ситуации, седые волосы прикрыты видавшей виды шляпкой, в руках – полотняный узелок. Она стала что-то рассказывать мужу, и он, подавшись вперед, поймал выбившуюся прядь ее белых волос, аккуратно накрутил на палец и осторожно заправил ей за ухо. Этот жест свидетельствовал о многом. Она определенно ему нравилась, и он хотел, чтобы она выглядела прилично и опрятно. Он гордился ею, стоявшей в очереди в ночлежку, и желал, чтобы она и другим несчастным, стоявшим в очереди, казалась столь же привлекательной. Но главное и самое приятное было то, что двигала им крепкая привязанность, поскольку мужчина не будет забивать себе голову мыслями об опрятности и привлекательности женщины, до которой ему нет дела, да и гордости она у него не вызовет.

И я задался вопросом, почему этот мужчина и его жена, большие труженики, как я понял из их рассказов, вынуждены искать этого нищенского ночлега. Он гордился своей женой и сам был не лишен чувства собственного достоинства. Когда я спросил его мнения, сколько я, полный неумеха, сумел бы заработать на сборе хмеля, он смерил меня взглядом и ответил весьма расплывчато. Многие собирают хмель слишком медленно, и толку из этого не выходит. Чтобы преуспеть, нужно иметь голову на плечах и ловкие, проворные пальцы. Вот он и его «старушка» – настоящие мастера; у них всегда одна корзина на двоих, и они не спят за работой, но это потому, что они занимаются этим уже многие годы.