– Мой приятель отправился туда в прошлом году, – вступил в разговор один из стоявших. – Никогда этим не занимался, а вернулся с двумя фунтами и десятью шиллингами в кармане, хотя проработал-то всего месяц.

– А я вам что говорил, – сказал сборщик хмеля с нотками восхищения в голосе. – Ловкий малый. Да он просто прирожденный сборщик.

2 фунта 10 шиллингов – 12,5 доллара – за месяц работы при условии, что ты «прирожденный сборщик»! И при этом спишь ты без одеяла и бог знает где живешь. В такие моменты я очень радуюсь, что у меня нет врожденных талантов к чему-либо, пусть даже к сбору хмеля.

По части снаряжения для сбора хмеля он дал мне несколько ценных советов, к которым стоило бы прислушаться и вам, утонченные и изнеженные читатели, на тот случай, если вам доведется оказаться в затруднительном положении в городе Лондоне.

– Если не разживешься жестянками для готовки, придется питаться только хлебом и сыром. Это совсем никуда! Нужно и чайку попить горячего, и овощей поесть, да и мясца время от времени, чтобы работать как следует. А если есть всухомятку, то много не наработаешь. Вот что ты сделай, парень. Рано утром поройся в мусорных баках. Найдешь там много жестянок, годных для готовки. Хорошие жестянки, а некоторые попадаются так и вовсе замечательные. Мы со старушкой свои там и нашли. – Он показал на узелок, который жена держала, и она гордо кивнула, так и лучась благодушием от сознания их успеха и богатства. – А это пальто будет не хуже одеяла, – продолжил он, предлагая мне пощупать полу и убедиться, какая она плотная. – И кто знает, может, в скором времени мне посчастливится найти и одеяло.

И вновь пожилая женщина кивнула и просияла, на этот раз от полной уверенности, что в самое ближайшее время ему удастся найти и одеяло.

– Я называю это «хмельным праздником», – заключил он. – Приятный способ заработать два или три фунта на зиму. Единственное, что мне не по душе, – так это расстояние: копыта сотрешь, пока доберешься.

Было ясно, что годы сказываются на этой энергичной паре, пока они еще с удовольствием занимаются делом, требующим ловкости пальцев, но ходьба, за время которой «стираешь копыта», уже становится им в тягость. И, глядя на их седые волосы, я задумался о будущем и о том, что станется с ними лет через десять.

Я заметил еще одного мужчину и его престарелую жену в очереди, обоим было за пятьдесят. Женщину все же пустили в ночлежку, а он пришел слишком поздно и, разлученный с женой, отправился скитаться всю ночь по лондонским улицам.

Улица, где мы стояли, от стены до стены едва ли достигала двадцати футов. А тротуары были не шире трех. Застроена она была жилыми домами. Во всяком случае, напротив худо-бедно ютился трудовой люд. И каждый божий день, с часу до шести, из их окон и дверей открывался вид на оборванцев, стоящих в очереди в ночлежку. Один мастеровой сидел в дверях своего дома как раз напротив нас, он решил отдохнуть и подышать воздухом после трудового дня. Поболтать к нему вышла жена. Дверной проем был слишком узким для двоих, потому она стояла рядом. Перед ними копошились их малыши. И тут же тянулась очередь в ночлежку, менее чем в двух десятках футов от них – все на виду: и жизнь мастерового, и жизнь нищего. У наших ног играли жившие по соседству дети. Для них в нашем присутствии не было ничего необычного. Мы были для них не чужаками, а, напротив, чем-то столь же привычным, как кирпичные стены и камни мостовой. С самого рождения и всю свою еще недолгую жизнь наблюдали они за очередью в ночлежку.

В шесть часов очередь начала двигаться, нас пропускали группами по три человека. Имя, возраст, род занятий, место рождения, степень нищеты, место предыдущего ночлега – все это служитель записывал с быстротой молнии. Когда подошла моя очередь, я вздрогнул оттого, что служитель вложил мне в руку что-то тяжелое, словно кирпич, при этом крикнув мне в самое ухо:

– Ножи, спички, табак?

– Нет, сэр, – соврал я по примеру всех входящих.

Спускаясь в подвал, я посмотрел на кирпич в моей руке и понял, что, совершив определенное насилие над языком, это можно назвать хлебом. По его весу и твердости я заключил, что пекся он без закваски.

В подвале стоял полумрак, и прежде чем я успел опомниться, в другую руку мне сунули миску. Затем я побрел в еще более темное помещение, где находились столы со скамьями и сидели люди. Пахло там омерзительно, а угрюмый полумрак и гул голосов, доносившихся откуда-то из темноты, делали этот зал похожим на преддверие преисподней.

У большинства посетителей ночлежки болели усталые ноги, и потому, прежде чем приступить к еде, они стаскивали башмаки и разматывали грязные обмотки. Отчего зловоние еще усиливалось, и аппетит у меня окончательно пропал.

На самом-то деле, я совершил ошибку, сытно пообедав пятью часами ранее, а чтобы отдать должное здешнему угощению, следовало дня два попоститься. В миске была похлебка: три четверти пинты горячей воды с кукурузой. Сидящие макали хлеб в кучки соли, насыпанные на грязных столах. Я попытался последовать их примеру, но хлеб, казалось, застрял у меня в горле, и тут мне вспомнились слова Плотника: «Нужно не менее пинты воды, чтобы съесть этот хлеб».

Я направился в темный угол, куда, как я заметил, подходили остальные, и обнаружил там воду. Потом я вернулся, чтобы расправиться с похлебкой. Кукуруза была жесткой, несоленой и горькой. Этот горький привкус, остававшийся во рту, показался мне особенно отвратительным. Я боролся мужественно, но тошнота пересилила, и мне удалось впихнуть в себя только несколько глотков похлебки с хлебом. Мой сосед съел свою порцию и мою, выскреб миску и стал бросать вокруг голодные взгляды в надежде еще чем-нибудь поживиться.

– Встретил земляка, и он угостил меня знатным обедом, – объяснил я.

– А я ничего не ел со вчерашнего утра, – ответил он.

– Как насчет табачку? – спросил я. – Служитель цепляться не будет?

– Нет, – ответил он. – Можешь не беспокоиться. Это лучшая ночлежка. Ты бы посмотрел, как в других. Обыщут тебя с ног до головы.

Миски были вычищены, и постепенно завязалась беседа.

– Здешний смотритель постоянно пишет о нас, негодяях, в газетах, – сказал человек, сидевший с другой стороны от меня.

– И что же он пишет? – спросил я.

– Да уж ничего хорошего; выходит, что все мы подлецы и дебоширы и не хотим работать. Повторяет старые бородатые истории, которые я слышал еще двадцать лет назад, да вот только своими глазами ничего подобного не видел. Последняя его статья была про негодяя, который вышел из ночлежки с хлебной коркой в кармане. А когда на улице показался благообразный пожилой джентльмен, этот мерзавец бросил корку в сточную канаву и попросил пожилого джентльмена одолжить ему трость, чтобы выудить ее оттуда. И тут старик дал ему шестипенсовик.

Этот старинный анекдот был встречен аплодисментами, и откуда-то из темноты послышался другой голос:

– Говорят, будто в провинции с харчами лучше. Как же. Я только что из Дувра, никаких харчей я там не видал. Там и воды-то не давали, не то что пожрать.

– А некоторые живут себе в Кенте и нигде не бродяжничают, – послышался другой голос, – вы бы видели, какие они стали жирные.

– Проходил я через Кент, – откликнулся первый голос, ставший еще злее, – будь я проклят, если видел там какие-нибудь харчи. Я уже давно приметил: есть такие типы, которые хвастаются, что всегда могут раздобыть себе пожрать, а как окажутся в ночлежке, так свою порцию похлебки слопают, да еще и на мою зарятся.

– Есть в Лондоне такие ловкачи, – подал голос человек, сидевший за столом напротив меня, – которые всегда могут набить живот в Лондоне, они и думать не думают болтаться по стране. Живут себе в Лондоне круглый год. И ночлега не ищут раньше девяти или десяти вечера.

Дружный хор выразил согласие с этим утверждением.

– Хитрые канальи! – произнес восхищенный голос.

– Уж это точно, – подхватил другой. – Куда уж нам. Такими нужно уродиться, скажу я вам. Эти умники с первого дня открывают дверцы кебов и продают газеты, как их мамаши и папаши до них. Тут нужна сноровка, мы бы с вами подохли с голоду на такой работенке.