Я сдержался и снова подробно изложил ему свои аргументы, показывая, до какой степени он несправедлив и как он искажает факты. Поскольку он понял, что отступать я не собираюсь (а я уверен, что глаза мои начал метать молнии), он повел меня в заднюю часть здания, а оттуда во двор, где стояла палатка. Все тем же уничижительным тоном он сообщил двум солдатам, стоявшим у входа в палатку, что «у этого парня, видите ли, дела, и он хочет уйти до службы».

Конечно, они были потрясены в должной мере и смотрели на меня, онемев от ужаса, пока он ходил за майором. В своей прежней оскорбительной манере, делая особое ударение на слове «деловой», он изложил мой случай старшему офицеру. Майор оказался человеком другого склада. Он понравился мне с первого взгляда, и ему я повторил все свои доводы так, как делал это раньше.

– Ты не знал, что должен будешь остаться на службу? – спросил он.

– Разумеется, нет, – ответил я, – иначе я не стал бы завтракать. У вас нет на этот счет никаких объявлений, и никто не сказал мне об этом, когда я входил.

– Можешь идти, – сказал он, подумав.

Было двенадцать часов, когда я выбрался на улицу, так и не разобравшись, где я был: в армии или в тюрьме. Полдня прошло, а идти до Степни было очень далеко. К тому же было воскресенье, а с какой стати кто-то должен искать работу в воскресенье, даже если он без гроша? К тому же я рассудил, что уже достаточно потрудился ночью, слоняясь по улицам, и днем, добывая себе завтрак, потому я позволил себе выйти из роли голодного молодого человека в поисках работы, остановил омнибус и забрался внутрь.

После того как я побрился, принял ванну и переоделся, я улегся в белоснежную постель и заснул. Было шесть вечера, когда я закрыл глаза. Когда я их открыл, часы пробили девять утра. Я проспал целых пятнадцать часов. И пока я лежал в полудреме, мои мысли возвращались к тем семистам несчастным, которых я оставил ждать богослужения. Им-то пришлось обойтись без ванны, без бритья, без белых простыней и чистой одежды, без пятнадцати часов сна. Служба закончится, и они вновь окажутся на улице в поисках корки хлеба и ночлега, в ожидании долгой бессонной ночи и в раздумьях о том, где разжиться куском хлеба утром.

Vivat Rex Eduardus![14] В этот день короновали короля, это было великое празднество и великое шутовство, а я был грустен и растерян. Я не видел ничего сравнимого с этим пышным зрелищем, кроме разве что американского цирка и балета «Альгамбра»[15], не видел и ничего столь же безнадежного и трагичного.

Чтобы насладиться коронационным шествием, мне следовало из Америки прибыть прямиком в гостиницу «Сесил», а из гостиницы «Сесил» – прямиком на трибуны для «умытых», где место стоило пять гиней. Я же совершил ошибку, прибыв из «неумытого» Ист-Энда. К слову, народу оттуда пришло совсем немного. Большинство обитателей Ист-Энда там и остались и на радостях напились. Социалисты, демократы и республиканцы отправились за город подышать свежим воздухом, проявив полнейшее равнодушие к тому факту, что сорок миллионов человек коронуют и помазывают своего властелина. Шесть с половиной тысяч прелатов, священников, государственных деятелей, герцогов и воинов принимали участие в коронации, остальные созерцали пышную процессию.

Я смотрел на нее с Трафальгарской площади, «самой великолепной площади Европы» в самом сердце империи. Нас там были тысячи, а порядок поддерживался вышколенными вооруженными силами. По пути следования процессии было выставлено двойное оцепление. Основание колонны Нельсона в тройное кольцо заключили синие мундиры. На восточной стороне, у входа на площадь, стояла Королевская морская артиллерия. В треугольнике, образуемом Пэлл-Мэлл и Кокспер-стрит, памятник Георгу III со всех сторон подпирали уланы и гусары, на западе краснели мундиры Королевской морской пехоты, а от Юнион-клаб до начала Уайтхолл-стрит выстроилось сверкающее массивное полукольцо 1-го лейб-гвардейского полка – великаны на огромных скакунах; стальные кирасы, стальные шлемы, украшенная сталью упряжь – словом, здоровенный стальной меч, занесенный рукой властей предержащих. И дальше толпу прорезали длинные шеренги столичной полиции, а позади стояли резервы – высокие, хорошо откормленные служаки, поигрывающие мускулами и держащие сабли, которые они готовы были пустить в ход в случае необходимости.

То же самое, что и на Трафальгарской площади, было по всему пути следования процессии: мощь, гигантская мощь; великое множество солдат, великолепных солдат, как на подбор, единственный смысл жизни которых – слепо повиноваться, слепо убивать, разрушать и топтать все, в чем есть жизнь. И для того, чтобы они хорошо питались, были хорошо одеты, хорошо вооружены и имели корабли, доставляющие их во все концы земли, Ист-Энд Лондона, как и «Ист-Энд» всей Англии, трудится не разгибая спины, гниет и умирает.

Китайская поговорка гласит: если один человек живет в праздности, другой умрет от голода; и Монтескье говорил: «Тот факт, что многие трудятся ради того, чтобы одеть одного, означает, что многие останутся без одежды». Так что одно объясняет другое. Мы не можем понять, откуда взялся голодный и низкорослый работяга Ист-Энда (ютящийся с семьей в одной каморке и сдающий углы таким же голодным и низкорослым трудягам), пока не взглянем на крепких лейб-гвардейцев Вест-Энда и не поймем, что один должен кормить, одевать и обслуживать другого.

И пока в Вестминстерском аббатстве народ возносил над собою короля, я, зажатый между лейб-гвардией и милицией на Трафальгарской площади, размышлял о временах, когда народ Израиля попросил себе царя. Все вы знаете эту историю. Старейшины пришли к пророку Самуилу и сказали: «Поставь над нами царя, чтобы он нами правил, как это есть у других народов». И Господь сказал Самуилу: прислушайся к голосу народа, только сразу объяви им, как именно царь станет править. И пересказал Самуил все слова Господа народу, который просил у него царя:

Все это исполнилось в те древние времена, и народ вновь пришел к Самуилу, говоря: «Помолись о рабах твоих пред Господом Богом твоим, чтобы не умереть нам; ибо ко всем грехам нашим мы прибавили еще грех, когда просили себе царя». А после Саула, Давида и Соломона пришел Ровоам, который, отвечая народу, говорил с ним сурово: «Отец мой наложил на вас тяжкое иго, а я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами».