Это всеобщее бессердечие, с которым сталкиваешься на каждом шагу, больше всего меня и поразило. Всем очевидно, что бездомные – это несчастные безответные существа, над которыми можно измываться как угодно. Должно быть, тысяч пятьдесят прошли мимо скамейки, на которой я сидел, и ни один в такой торжественный день, когда короновали короля, не ощутил сердечной потребности подойти к женщине и сказать: «Вот вам шесть пенсов, найдите себе ночлег». Напротив, женщины, особенно молодые, отпускали остроумные шутки по поводу телодвижений бездомной, неизменно вызывая смех у своих спутников.

Британцы назвали бы это жестокостью, а я бы сказал, что это настоящее изуверство. Признаюсь, меня уже начала выводить из себя эта текущая мимо веселая толпа, и я даже с некоторым удовлетворением привожу выдержку из лондонской статистики, свидетельствующую, что каждый четвертый житель столицы обречен окончить свои дни в благотворительном заведении, таком как работный дом, больница или богадельня.

Я разговорился с мужчиной. Ему было пятьдесят четыре, и раньше он работал портовым грузчиком. Теперь же ему удавалось получить работу лишь изредка, в горячую пору, когда требовалось много людей, в другое время брали тех, кто моложе и сильнее. Он уже неделю спит на скамейках на набережной, но на следующей неделе надеется поправить свои дела, поскольку есть шанс получить работу на несколько дней, и тогда он сможет заплатить за койку где-нибудь в ночлежке. Всю свою жизнь он прожил в Лондоне, за исключением пяти лет, когда в 1878 году отправился служить в Индию.

Конечно, он не прочь перекусить, и девушка тоже. В подобные дни таким, как они, приходится особенно тяжко, несмотря на то что все полицейские заняты и у бедноты появляется возможность получше выспаться. Я разбудил девушку, или скорее молодую женщину («Мне двадцать восемь, сэр», – сообщила она), и мы отправились в кофейню.

«Сколько работы, установить все это освещение», – сказал мне новый знакомый, когда мы проходили мимо одного особенно ярко сверкавшего здания. Это был лейтмотив всего его существования. Всю свою жизнь он работал, для него работа служила мерилом вселенной и собственной души.

– В коронации было и кое-что хорошее, – продолжил он. – У народа была работа.

– Но вы-то остались голодными, – сказал я.

– Да, – ответил он, – я пытался, но шансов у меня не было. Возраст против меня. А где ты работаешь? Моряк, что ли? По одежде вижу, что моряк.

– А я знаю, кто вы, – сказала девушка. – Итальянец.

– Нет же, – с горячностью возразил мой спутник. – Янки, вот он кто. Зуб даю.

– Господи ты боже, только посмотрите на это! – воскликнула она, когда мы очутились на Стрэнде, зажатые ревущей и веселящейся толпой, мужчины драли глотки, девушки подпевали им высокими надтреснутыми голосами:

– Какая же я грязная, где я только не побывала сегодня, – сказала моя новая знакомая, когда мы уселись за столик в кофейне. Она принялась протирать глаза, в уголках которых скопилась грязь. – Зато я повидала много чего интересного, хотя и грустно было одной. Герцогини и леди, все в таких белых платьях. Красавицы-раскрасавицы. Я ирландка, – сообщила она, отвечая на мой вопрос. – Меня зовут Айторн.

– Как? – переспросил я.

– Айторн, сэр, Айторн.

– Можно по буквам.

– А-й-т-о-р-н, Айторн.

– Ах вот как, вы ирландская кокни.

– Да сэр, родилась в Лондоне.

Она была благополучным домашним ребенком, пока ее отец не погиб в результате несчастного случая, и тогда ей пришлось самой заботится о себе. Один ее брат был в армии, другой, которому приходилось содержать жену и восьмерых детей, притом что зарабатывал он 20 шиллингов в неделю, да и то не всегда, ничем не мог ей помочь. Всего однажды в жизни она ездила из Лондона в Эссекс, расположенный в двенадцати милях, где в течение трех недель занималась сбором фруктов.

– И я была черная, как смородина, когда вернулась. Вы не поверите, но это так.

Последним ее местом работы была кофейня, где она трудилась с семи утра до одиннадцати вечера за 5 шиллингов в неделю и еду. Потом она заболела и, с тех пор как вышла из больницы, так и не сумела найти работу. Чувствовала она себя по-прежнему не ахти, а последние две ночи провела на улице.

Вдвоем этот мужчина и эта женщина поглотили невероятное количество еды, я удвоил и утроил их первоначальный заказ, и лишь после этого они насытились.

В какой-то момент она потянулась через стол и пощупала ткань моей куртки и рубашки, заметив, какую добротную одежду носят янки. Это мои-то обноски – добротная одежда! Я даже покраснел от смущения, но, приглядевшись более внимательно и пощупав одежду моих знакомых, я почувствовал себя одетым вполне респектабельно.

– И как вы полагаете встретить старость? – спросил я. – Как известно, моложе мы не становимся.

– Работный дом, – ответил мужчина.

– Боже сохрани, – ответила женщина. – Мне надеяться не на что, знаю, но лучше умереть на улице. Работный дом – это не для меня, нет уж, спасибо. Только не это, – вновь фыркнула она в наступившей тишине.

– А после того, как вы провели всю ночь на улицах, – поинтересовался я, – как утром вы добываете пропитание?

– Стараемся разжиться пенни, если не припасли с вечера, – объяснил мужчина. – Затем идем в кофейню и берем кружку чая.

– Но одним чаем сыт не будешь, – возразил я.

Они оба многозначительно улыбнулись.

– Пьешь чай маленькими глоточками, – продолжил он, – растягивая как можно дольше. А сам хорошенько присматриваешься, не оставил ли кто чего-нибудь после себя.

– Просто удивительно, сколько всего люди оставляют, – вставила женщина.

– Главное, – рассудительно подытожил мужчина, когда до меня дошло, что к чему, – раздобыть пенни.

Когда мы уже собрались уходить, мисс Айторн собрала корки с соседних столиков и сунула куда-то в свои лохмотья.

– Зачем же добру пропадать, – сказала она, на что грузчик кивнул и тоже прихватил несколько корок.

В три часа ночи я брел по набережной. Для бездомных это была праздничная ночь, поскольку у полицейских хватало других забот, и все скамейки были заняты спящими. Женщин я насчитал не меньше, чем мужчин, и в основном все они были старыми. На одной скамейке я заметил семейство: мужчина сидел прямо, держа на руках спящего малыша, его жена спала, склонившись ему на плечо, на ее коленях лежала головка ребенка. Глаза у мужчины были широко открыты. Он неотрывно смотрел на воду и думал, – скверное занятие для бездомного, обремененного семьей. Мне не хотелось бы прочесть его мысли, однако мне известно, как и всему Лондону, что случаи, когда безработные убивают своих жен и детей, довольно обычное явление.

Невозможно в ранние утренние часы пройти по набережной Темзы от здания парламента, мимо обелиска Клеопатры до моста Ватерлоо и не вспомнить о страданиях двухтысячелетней давности, описанных в книге Иова:

Двадцать семь столетий миновало с тех пор! И все это справедливо и сегодня в самом сердце христианской цивилизации, в правление короля Эдуарда VII.