Ночью я услышал о месте на Суррейской стороне Темзы, где каждое воскресное утро Армия спасения кормит немытых завтраками. (Кстати говоря, люди, проскитавшиеся всю ночь, утром действительно немытые, и, если нет дождя, возможностей умыться у них немного.) Завтрак – это то, что мне нужно, а потом останется еще целый день на поиски работы.

Это была утомительная прогулка. Усталые ноги несли меня сначала по Сент-Джеймс-стрит, затем по Пэлл-Мэлл, мимо Трафальгарской площади к Стрэнду. По мосту Ватерлоо я перешел на Суррейскую сторону, пересек Блэкфрайарз-роуд неподалеку от театра Суррей и добрался до казарм Армии спасения, когда еще не было и семи. Это и была «жральня». Что на жаргоне означало место, где можно получить бесплатную еду.

Тут уже собралась разношерстная толпа горемычных бедолаг, которые провели ночь под дождем. Что за поразительная нищета! Старики и молодые люди, да еще и мальчишки разного возраста в придачу. Некоторые дремали стоя, человек десять пристроились на каменных ступенях в самых немыслимых позах, все они спали мертвым сном, в прорехи их лохмотьев виднелась покрасневшая кожа. Куда ни глянь, каждое крыльцо на этой улице с обеих ее сторон было занято двумя или тремя пришельцами, и все они спали, уткнув головы в колени. Должен вам напомнить, что Англия ныне вовсе не переживает каких-то особенных трудностей. Все идет своим чередом, так что наши времена нельзя назвать ни особенно тяжелыми, ни особенно благоприятными.

И тут появился полицейский.

– Убирайтесь отсюда, грязные свиньи! Давайте! Давайте! Проваливайте сейчас же!

И словно свиней он сгонял людей со ступенек, чтобы они отправлялись на все четыре стороны. Когда он появился, его поразило зрелище спящих на ступенях людей.

– Возмутительно! – восклицал он. – Возмутительно! И это воскресным утром! Хорошенькое зрелище, нечего сказать! А ну пошли! Пошли! Убирайтесь отсюда, чертово хулиганье!

Да уж, зрелище действительно было возмутительным. Я и сам был потрясен. И я бы не позволил своей дочери осквернить глаза подобной картиной и не подпустил бы ее ближе чем на полмили, но – все дело в этом самом «но».

Полицейский ушел, и мы снова облепили ступени, как мухи банку с медом. Разве же нас не ожидала такая восхитительная вещь, как завтрак? Даже если бы здесь раздавали тысячные банкноты, мы не могли бы толпиться тут настойчивее и отчаяннее. Некоторые уже снова успели заснуть, когда вернулся полицейский, и мы вновь разбрелись, только для того чтобы вернуться, когда минует опасность.

В половине восьмого открылось окошко и солдат Армии спасения высунул в него голову.

– Не толпитесь в проходе, – велел он. – Те, у кого есть талоны, могут войти сейчас. Те, у кого нет, должны ждать до девяти.

О завтрак! Девять часов! Еще целых полтора часа! Счастливым обладателям талонов завидовали черной завистью. Им было позволено войти, умыться, посидеть и отдохнуть в ожидании завтрака, тогда как все остальные должны были ждать того же самого завтрака на улице. Талоны раздавали накануне вечером на набережной, причем не за какие-то заслуги, а совершенно произвольно.

В половине девятого впустили очередную группу обладателей талонов, а в девять узкая калитка открылась для нас. Мы беспорядочно рванулись внутрь и оказались во дворе, прижатыми друг к другу, словно сельди в бочке. Бродяжничая в стране янки, я неоднократно вынужден был добывать себе завтрак; но ни разу завтрак не доставался мне такими трудами, как этот. Я с вечера ничего не ел и ощущал слабость и головокружение, а от запаха грязной одежды и разгоряченных немытых тел, тесно обступавших меня со всех сторон, меня чуть не выворачивало. Мы были так тесно прижаты друг к другу, что некоторые воспользовались возможностью и крепко заснули стоя.

Хочу оговориться, что о деятельности Армии спасения в целом мне ничего не известно, и все мои критические замечания, которые я здесь высказываю, относятся только к отделению Армии спасения, функционирующему на Блэкфрайарз-роуд рядом с театром Суррей. Во-первых, заставлять людей, которые вынуждены были провести на ногах всю ночь, ждать часами, столь же жестоко, сколь и бессмысленно. Мы ослабли, проголодались и вымотались после бессонной, полной лишений ночи, и тем не менее мы стояли, стояли и стояли без всякого резона и смысла.

В толпе было очень много моряков. Мне показалось, что чуть ли не каждый четвертый рассчитывал наняться на корабль, и я обнаружил, что не менее дюжины из них были американцами. Отвечая на вопрос, почему они оказались «на берегу», все рассказывали одну и ту же историю, и поскольку морские порядки мне знакомы, я склонен был им верить. На английские суда моряков нанимают на круговое плавание, которое иногда длится целых три года, и они могут списаться на берег и получить расчет, лишь когда корабль вернется в свой порт в Англии. Жалованье на английских судах мизерное, кормежка дрянная, а обращение и того хуже. Порой капитаны просто вынуждают матросов сбежать с корабля в Новом Свете или в колониях, оставив значительную часть жалованья, которое идет в карман либо капитана, либо владельцев судна, либо тех и других. По этой ли причине, по другой ли, но довольно много моряков сбегают с кораблей. Тогда на судно нанимают тех матросов, которых удается найти на берегу. Платят им больше, как принято в других частях света, и они подписывают контракт, согласно которому расчет они получают по прибытии в Англию. Причина этого очевидна: зачем нанимать их на более долгий срок, когда в Англии моряки зарабатывают сущие гроши и там отбоя нет от желающих наняться на корабль. Поэтому нет ничего удивительного в появлении американских моряков в казармах Армии спасения. Чтобы повидать диковинные места, приплыли они в Англию и сошли на берег в самом диковинном месте, которое только можно вообразить.

В толпе я насчитал десятка два американцев, не моряков, а «отпетых бродяг», тех, кому «товарищ – ветер, гуляющий по свету». Их главными чертами были бодрость духа и умение смотреть в лицо опасности – качества, никогда им, казалось, не изменявшие. Эти бродяги осыпали страну самой пламенной бранью, которая просто ласкала слух после месяца плоской ругани кокни, начисто лишенной образности. У кокни на все случаи жизни одно-единственное бранное словцо, причем самого непотребного свойства, его-то лондонец и использует по всякому поводу. Это совсем не похоже на яркие и разнообразные ругательства уроженцев Запада, скорее богохульные, нежели непристойные. И в конце концов, раз уж люди не могут обходиться без ругани, думаю, я предпочел бы богохульство непристойности: в нем есть что-то от дерзости, отваги, непокорности, что намного лучше обыкновенной брани.

Был там один отпетый американский бродяга, чье общество было мне особенно приятно. Я приметил его еще на улице: он спал на крыльце, уткнувшись лбом в колени. На нем была такая шляпа, какую не сыщешь по эту сторону Атлантики. Когда полицейский стал его сгонять, он поднялся медленно, зевнул и потянулся, бросил на полицейского взгляд, который явно говорил о том, что он еще не решил, уходить или нет, и лишь после этого неспешно двинулся по тротуару. И если до этого я был уверен в происхождении шляпы, то теперь уже нисколько не сомневался в том, откуда родом ее обладатель.

В переполненном дворе мы оказались притиснуты друг к другу, так что у нас завязалась непринужденная беседа. Он успел побывать в Испании, Италии, Швейцарии и Франции и уже совершил практически невозможное, проехав зайцем триста миль по французским железным дорогам, так и не попавшись. Он спросил меня, где я обретаюсь, где кемарю, успел ли осмотреться. Сам-то он кое-как устраивается, хотя страна «лютая», а города просто «швах». Сурово же? И побираться нельзя нигде, в два счета упекут. Ну он пока не собирался уезжать. Скоро должен приехать цирк Буффало Билла, и человека, который может управлять восьмеркой лошадей, там всегда возьмут на работу. Здешние болваны могут править разве что парой. А почему бы и мне здесь не задержаться и не подождать Буффало Билла? Он уверен, что и я мог бы там как-нибудь пристроиться.