Старуха рассыпалась в благодарностях, села на другом конце узкого стола и с жадностью набросилась на дымящееся рагу. Мы на пару ели усердно и молча, как вдруг она, обращаясь ко мне, воскликнула с ликованием в голосе:

– Я продала коробку спичек! Да, – подтвердила она, просто кипя от радости. – Я продала коробку спичек! Вот как я раздобыла пенни.

– Вам, должно быть, уже немало лет, – предположил я.

– Семьдесят четыре исполнилось вчера, – ответила она, вновь с удовольствием принимаясь за еду.

– Вот черт, хотел бы я чем-нибудь пособить старушке, но это все, что я заработал за сегодняшний день, – обратился ко мне молодой человек, сидевший по соседству. – Да и это лишь потому, что перемыл за шиллинг бог знает сколько горшков.

«А по моему ремеслу нет работы вот уже шесть недель, – пустился он в объяснения, отвечая на мой вопрос. – Ничегошеньки, кроме случайных заработков, которые попадаются нечасто».

Каких только сцен не увидишь в кофейнях, и я долго не забуду воинственную девицу из заведения недалеко от Трафальгарской площади, которой я, расплачиваясь по счету, протянул соверен. (К слову, платить здесь принято до еды, а уж если посетитель плохо одет, это правило соблюдается неукоснительно.)

Девица попробовала монету на зуб, крутанула ее на стойке, а затем окинула мои лохмотья испепеляющим взглядом.

– Где ты ее взял? – наконец спросила она.

– Ну, наверное, какой-то тип оставил на столе. Веришь?

– Что ты мелешь? – взвилась она, неотрывно глядя мне в глаза.

– Да я их сам чеканю, – пошутил я.

Она презрительно фыркнула и дала мне сдачу мелкими серебряными монетами, и я в отместку каждую попробовал на зуб.

– Я заплачу еще полпенни за дополнительный кусок сахара в чай, – сказал я.

– Скорее я увижу, как ты сдохнешь, – последовал вежливый ответ, каковой был подкреплен всяческими выразительными и непечатными способами.

Я никогда не отличался находчивостью, и она сразила меня наповал, так что я обиженно глотал свой чай, а девица все не унималась и продолжала злорадствовать, даже когда я вышел на улицу.

В то время как 300 000 лондонцев имеют в своем распоряжении лишь одну комнату, а 900 000 теснятся в ужасающих, запрещенных законом условиях, еще 38 000 человек числятся обитателями ночлежных домов, или попросту ночлежек. Ночлежки бывают разного типа, но у всех, от маленьких грязных хибарок до домов чудовищных размеров, которые расхваливают на все лады самодовольные представители среднего класса (которые, впрочем, никогда собственными глазами их не видели), есть одна общая черта, а именно непригодность для жизни. Под этим я вовсе не имею в виду протекающую крышу или дырявые стены, но жизнь в них уродлива и ведет к деградации.

Их часто называют «гостиницами для бедных», но в самом этом выражении заключена издевка. Отсутствие комнаты, где иногда можно посидеть в одиночестве, необходимость вставать и выметаться чуть свет, обязанность заново нанимать койку и вносить плату каждый вечер, не иметь никакого личного пространства, вообще-то говоря, не слишком похоже на жизнь в гостинице.

Не сочтите, что я хочу огульно обругать все частные и муниципальные ночлежные дома и общежития для рабочих. Вовсе нет. В них рабочим не приходится сталкиваться с многими ужасами, характерными для маленьких лачуг; более того, в них постояльцы за свои деньги теперь могут получить куда больше, чем прежде, но это не делает их пригодными для нормальной жизни, как подобает для трудящегося человека.

Маленькие частные ночлежные дома, как правило, сплошная жуть. Мне доводилось ночевать там, и я знаю, о чем говорю, но не стану на них останавливаться и обращусь к тем, что побольше и получше. Я побывал в таком доме, расположенном неподалеку от Мидлэсекс-стрит в Уайтчапеле и населенном по преимуществу рабочими. С улицы вы попадаете на лестницу, ведущую в подвальное помещение. Здесь находятся две большие, тускло освещенные комнаты, где постояльцы готовят и едят, однако стоявшая там вонь начисто отбила у меня аппетит, так что я ограничился тем, что стал наблюдать, как готовят и едят другие.

Один рабочий, вернувшийся после трудового дня, сел напротив меня за грубый деревянный стол и начал свою трапезу. Горка соли, насыпанная на не очень-то чистом столе, заменяла ему масло. В нее он макал свой хлеб и запивал чаем из большой кружки. Меню завершил кусок рыбы. Он ел молча, не глядя ни по сторонам, ни на меня. Там и сям за разными столами так же тихо ели другие посетители. В зале почти никто не разговаривал. Чувство подавленности царило в скудно освещенном помещении. Многие сидели над крошками, оставшимися от ужина, глубоко о чем-то задумавшись, и я вопрошаю, как вопрошал Чайльд Роланд[24], какое же зло они совершили, что несут подобное наказание.

Из кухни доносились более жизнерадостные звуки, и я направился туда, где мужчины готовили, но вонь, которая ударила мне в нос при входе, здесь оказалась еще сильнее, и подступившая к горлу тошнота заставила меня выбежать на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Вернувшись, я заплатил 5 пенсов за «кабинку» и, получив тяжелый медный жетон вместо квитанции, поднялся наверх в курительную комнату. Здесь стояли пара небольших бильярдных столов и несколько шахматных досок, молодые рабочие играли или ждали своей очереди, остальные же сидели вокруг, курили, читали и чинили одежду. Молодежь шумела и смеялась, старики мрачно молчали. Всех посетителей на самом деле можно было разделить на две группы: одни казались жизнерадостными, другие хмурыми и отупевшими, разграничением, как оказалось, служил возраст.

Но и эта комната, как и два подвальных помещения, даже отдаленно не напоминала дом. Конечно, для нас с вами здесь не было даже намека на домашний очаг – мы ведь знаем, что такое дом. На стенах висели абсурдные и оскорбительные правила поведения для посетителей, в десять часов гасили свет, и оставалось только отправляться спать. Для этого нужно было снова спуститься в подвал, сдать медный жетон дородному привратнику и подняться по другой лестнице на верхние этажи. Я осмотрел здание сверху донизу, обойдя несколько этажей, заполненных спящими. «Кабинки» представляли собой лучшие «номера», в каждой помещалась узкая кровать и еще оставалось немного места, чтобы раздеться. Постельное белье было чистым, ни к белью, ни к кровати не придерешься. Но никакого личного пространства не предусматривалось, как и возможности уединиться.

Легче всего объяснить, что представляет собой этаж, разделенный на кабинки, если сравнить его с картонной упаковкой для яиц, в которой каждая ячейка семь футов в высоту, а теперь представьте себе такую увеличенную упаковку стоящей на полу большой, похожей на сарай комнаты, и вы получите верную картину. В каморках нет потолка, стенки тонкие, так что вы слышите не только храп, но и любое движение ваших соседей. Однако и эта кабинка ваша только на короткий срок. Утром вы обязаны ее освободить. Вы не можете оставить в ней свой чемодан, прийти и уйти, когда вам вздумается, запереть за собой дверь, – ничего подобного. Вообще-то, здесь и нет двери, только дверной проем. Если вы хотите оставаться постояльцем этой гостиницы для бедных, вы должны мириться со всем этим, а также с тюремными правилами, которые постоянно напоминают вам, что вы полнейшее ничтожество.

Однако, по моему убеждению, самое малое, что должен иметь трудящийся человек, – это собственная комната, где он имеет право запереть дверь и где его никто не побеспокоит, где он может почитать или посмотреть в окно, куда он может прийти в любое время и где может хранить свое имущество, а не только те вещи, которые он носит на своем горбу или в карманах, где он может повесить фотокарточки матери, сестры, возлюбленной, балерин или собак, уж как пожелает, – словом, то единственное место на земле, о котором он может сказать: «Это моя крепость, мир остался за порогом, здесь я царь и бог». Такой человек будет лучше выполнять свои гражданские обязанности и лучше трудиться.