Этот постоянный отбор всего лучшего из рабочей среды истощил ее, так что те, кто населяет гетто, – в большинстве своем жалкие остатки, обреченные опускаться все ниже и ниже. Вино жизни иссякло, впрыснутое в кровь потомства, рассеянного по всему миру. Остался лишь осадок, и эти люди изолированы и обречены вариться в своей среде. Они опускаются до уровня скотов. Если они совершают убийство, то потом тупо сдаются своим палачам. Их преступления лишены дерзости. Такие пырнут товарища тупым ножом или размозжат ему голову тяжелым горшком, а после сядут и будут ждать полицию. Избивать жену – мужнина привилегия. Мужчины здесь носят замечательные башмаки, подбитые медью и железом, и, наградив мать своих детей синяком под глазом, валят ее на пол и топчут ногами, как мустанг топчет гремучую змею.
Женщина из беднейших слоев гетто – такая же рабыня своего мужа, как индейская скво. И если бы я был женщиной и у меня был выбор, я предпочел бы стать скво. Мужчины в экономическом плане зависимы от своих хозяев, а женщины – от своих мужей. И в результате на женщину обрушиваются побои, предназначенные хозяину, и она ничем не в состоянии ответить. Ведь у них дети, а он кормилец, и она не посмеет отправить его за решетку, обрекая себя и детей на голод. Обвинение редко получает доказательства, даже когда такие случаи доходят до суда; как правило, избитая жена и мать рыдает, слезно моля судей отпустить ее мужа ради деток.
Жены здесь становятся либо вопящими стервами, либо сломленными и по-собачьи покорными, теряя те крохи благопристойности и самоуважения, которые остались у них со времени девичества, и все вместе они слепо опускаются все ниже, туда, где только грязь и полная деградация.
Порой я прихожу в ужас от собственных обобщений, касающихся убожества и нищеты гетто, и мне начинает казаться, что я преувеличиваю, что я подошел слишком близко к картине и мне не хватает перспективы. В такие моменты я считаю полезным обратиться к свидетельствам других и убедиться, что нервы мои в порядке и я не утратил способности рассуждать здраво. Фредерик Гаррисон всегда производил впечатление человека уравновешенного и владеющего собой, и вот что он говорит:
«Мне, во всяком случае, трудно найти основания для того, чтобы признать современное общество более передовым по сравнению с рабовладением и крепостничеством, если и дальше сохранятся те условия, которые ныне существуют в нашей промышленности, когда 90 процентов тех, кто производит реальные блага, имеют права на свое жилище только до конца недели, у них нет ни земельного участка, ни даже комнаты, которая бы им принадлежала; нет ничего ценного, кроме старой рухляди, умещающейся в ручной тележке, нет надежного недельного заработка, который позволил бы удовлетворить самые минимальные потребности; большинство рабочих живут в таких помещениях, где вы не стали бы держать даже свою лошадь; лишь один шаг отделяет их от самого бедственного положения, ибо месяц плохой торговли, болезнь или непредвиденная потеря обрекают их на голод и полнейшую нищету… И если таково обычное положение рабочего как в городе, так и в сельской местности, то для огромного множества неимущих отщепенцев, составляющих резерв индустриальной армии, насчитывающий одну десятую от числа всего пролетариата, обычное положение – это беспросветная обездоленность. Если эта ситуация в современном обществе не изменится, останется только признать, что цивилизация принесла проклятие огромному большинству людей».
Девяносто процентов! Это чудовищная цифра, однако преподобный Стопфорд Брук, нарисовав устрашающую картину лондонской жизни, нашел необходимым умножить ее на полмиллиона. Вот его рассказ:
«В бытность мою викарием в Кенсингтоне я часто встречал семьи, направлявшиеся в Лондон по Хаммерсмит-роуд. Однажды я познакомился с семьей, состоявшей из мужчины, его жены, сына и двух дочерей. Долгое время они жили в одном поместье в сельской местности, где кормились тем, что помогали обрабатывать общинную землю и брались за всякую поденную работу. Но в конце концов общинной земли в поместье больше не осталось, в их услугах перестали нуждаться и преспокойно выселили из дома. Куда им было деваться? Разумеется, они направились в Лондон, туда, где, как они думали, работы хватит на всех. У них были небольшие сбережения, и они рассчитывали, что смогут снять две приличные комнаты. Но в Лондоне они столкнулись с неразрешимыми жилищными проблемами. Они попытались снять жилье в приличном месте и выяснили, что две комнаты будут стоить 10 шиллингов в неделю. Еда была дорогой и скверной, вода оказалась плохой, и все это не замедлило сказаться на их здоровье. Работу найти было непросто, платили мало, и вскоре появились долги. Ужасные условия, темнота, бесконечный труд все больше подрывали их здоровье и порождали отчаяние; вскоре им пришлось искать более дешевое жилье. Место, где они его нашли, хорошо мне знакомо: рассадник преступности и безысходного ужаса. Там они сняли одну-единственную комнату за непомерную цену, и, поскольку они поселились в квартале с такой дурной репутацией, найти работу им стало еще сложнее, так что они угодили в лапы тех, кто выжимает все соки из мужчин, женщин и детей за такую плату, которая ввергает в отчаяние. Темнота, грязь и болезни, проблемы с водой и питанием только усугубились; а теснота и дурное соседство отняли у них последние крохи самоуважения. В них вселился бес пьянства. И уж конечно, на обоих концах переулка имелись кабаки. Туда-то они всей семьей и устремлялись в поисках крова, тепла, человеческого общения и забвения. А выходили оттуда, еще больше запутавшись в долгах, взвинченные и разгоряченные, готовые пойти на что угодно, чтобы раздобыть спиртное. Не прошло и нескольких месяцев, как отец оказался в тюрьме, мать – при смерти, сын сделался преступником, а дочери отправились на панель. Умножьте это на полмиллиона, и вы окажетесь недалеко от истины».
На всей земле не найти более унылого зрелища, чем «ужасный восток» с его Уайтчапелом, Хокстоном, Спиталфилдсом, Бетнал-Грином, Уоппингом и доками Ост-Индской компании. Цвет жизни тут сплошь серый. Вокруг беспросветность, безнадежность, уныние и грязь. Ванна здесь вещь невиданная и столь же мифическая, как амброзия олимпийских богов. И люди-то сами грязные, а любая попытка привести себя в порядок показалась бы вопиющим фарсом, не будь она столь жалкой и трагичной. В грязном воздухе носятся странные запахи, и дождь здесь больше похож на грязь, чем на воду с небес. Каждый камень тут склизкий. Словом, грязь здесь повсеместно, и побороть ее способно разве что извержение Везувия или вулкана Мон-Пеле.
И обитатели этого места такие же унылые и скучные, как длинные серые мили убогого кирпича. Религия обошла их стороной, и всем тут правит тупой и вульгарный материализм, губительный для духовной стороны жизни и всех возвышенных ее проявлений.
Некогда англичане самодовольно заявляли: мой дом – моя крепость. Но сегодня это уже анахронизм. У людей, обитающих в гетто, нет дома. Они не понимают значения и святости домашнего очага. Даже муниципальное жилье, где селятся верхние слои рабочего класса, – это лишь переполненные казармы. Домашней жизни нет и там. И сам язык это доказывает. Отец, возвращающийся с работы, спрашивает своего ребенка, встречая его на улице, где мать, и слышит в ответ: «В здании».
Возникла новая раса – люди улицы. Их жизнь проходит на рабочем месте и на улицах. У них есть норы и берлоги, в которые они заползают, чтобы выспаться, не более того. Нельзя назвать домом эти норы и берлоги, не извратив смысла этого слова. Традиционный молчаливый и сдержанный англичанин канул в прошлое. Люди улицы, пока юны, шумные, болтливые и взвинченные. Взрослея, они тупеют, пропитываясь пивом. Когда им нечего делать, они стоят, словно скот, пережевывающий жвачку. Их можно увидеть повсюду замершими на тротуарах и углах и смотрящими в пустоту. Понаблюдайте за кем-нибудь из них. Он может неподвижно стоять часами, и когда вы уйдете, он по-прежнему будет смотреть в пустоту. Для него это самое захватывающее занятие. Денег на пиво нет, его логово годно лишь для спанья, что же еще ему остается? Он уже познал тайну любви девушки, любви жены и любви ребенка и нашел, что все это обман и пустое притворство, испаряющиеся, словно капли росы, стоит им столкнуться с суровой действительностью.
