— Знаешь, в чём-то ты, несомненно, прав… Это были два славных десятилетия спокойствия, словно бы нам довелось вернуться к былой жизни. Нам не приходилось скитаться, не было нужды вечно оборачиваться, мы могли жить без страха, но это вовсе не сделало из нас законченных тупиц. Напомни, как давно ты прошёл обряд посвящения?
— Двадцать семь лет назад, хотя может годом раньше или позже, я с этими путешествиями по мирам совсем потерял счёт годам.
— Двадцать семь значит… Это уже немалый срок, однако же любой из здесь присутствующих посвятил нашему общему делу в два раза больше твоего, а срок моей службы так и вовсе уже перевалил за сто лет. И вот, что я тебе скажу — за эту треклятую сотню я ни разу не слышал о том, чтобы человек, даже будучи одарённым магом, смог без помощи ангелов или Апостолов убить хотя бы одного из наших братьев. До сих пор это считалось совершенно немыслимым, невозможным, но годы прошли и всё же нашёлся способ, и эти убийства могут быть лишь предзнаменованием рокового перелома в многовековой войне и отнюдь не в нашу с тобой пользу. Насколько мне известно со слов старейшин, в самые кровавые и тёмные годы нашим с тобой предшественникам приходилось вести борьбу против тридцати Апостолов разом, и это был сущий кошмар. Кровь лилась рекой, каждый день мы теряли славных парней, но вместо того, чтобы дать отпор, нам приходилось забиваться в самые отдалённые и тёмные щели. А теперь попробуй вообразить себе, что же случится с нами всеми, если под их начало встанут сотни убийц, навроде дружка этого капитана. С чьей-то помощью или без, но он, не имея священного оружия, сумел прикончить двоих наших братьев и был близок к тому, чтобы отправить на тот свет ещё парочку — меня и тебя. Или тебе всё же мозги напрочь отшибло и память больше не работает? Это наш святой долг перед всем братством — поймать этого ублюдка и вытрясти из него всё, что он знает, о чём слышал или о чём только догадывается. Полученные сведения помогут нам выработать план противодействия их новой тактике, и тем мы спасём многих наших братьев от бесславной кончины. Только ради этого мы и идём на этот риск, в противном случае, наш след бы уже простыл. Хотя… всё это как-то странно и на Апостолов не слишком похоже… они бы уже нанесли свой удар… Однако может быть и так, что они устроили какую-то проверку или испытание, а сами отсиживаются в сторонке и наблюдают, в ожидании любого итога… В общем, нам нужно взять того ублюдка живьём, чтобы разобраться во всём происходящем. Ну а вот этот ублюдок нужен нам, чтобы добраться до того. Теперь тебе всё ясно?
— Ясно… Этот ведь нам тоже нужен именно что живым? — спросил Сентин с явным лукавством в голосе.
— Что за идиотский вопрос?
— Нет-нет-нет, ты не понял к чему я веду. Он нужен живым, однако парочка синяков никак не помешают ему запеть соловьём. Может быть, что даже помогут.
— Он и так помят уже, оставь его.
— Да ладно тебе, ты ведь хочешь сделать то же самое… мы все тут этого хотим, — Сентин обвёл взглядом пассажиров телеги. Они колебались перед соблазном, но старались не подавать виду, однако проныра уловил их общий настрой и продолжил коварную речь. — Я провёл с Кидансом три года, славный был мужик, пускай, что и прожжённый торгаш, но он точно не заслуживал того, чтобы его ободрали будто какую скотину. И ведь таким же образом этот убийца надругался над вашей Элатиэль. Мне так и не довелось лично с ней познакомиться, однако со слов Киданса я могу судить, что она была прелестнейшим эльфом, добрым другом и надёжным товарищем, но этот храмовник и с ней обошёлся, как с бездушным куском мяса. Ну а вот этот парниша, — Сентин положил руку на шею Хромоса и с силой затряс его, — этот позорный капитанишка, которого ваши стражи считали за верного друга и надёжного помощника, вероломно перешёл на сторону нашего заклятого врага. Кто знает, как долго он ему помогает? День… неделю… а может он уже давненько продался со всеми потрохами чёртовым храмовникам? Нельзя исключать, что и он приложил руку у смерти Эли… Почему бы нам каждому не показать ему нашу боль утраты, чтобы он смог понять всю тяжесть своего проступка? Да и всё равно, что наши шалости перед тем, что сделает с ним ваша Баронесса?
В телеге повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь скрипом деревянных колёс. Мужчины судорожно переглядывались между собой, точно перекидывая друг другу право первого удара и сопутствовавшую ему ответственность за то, что должно произойти после него.
— Голова ему ещё понадобится, а вот брюхо можно и немножечко отбить, — прохрипел мужчина в дальнем от Хромоса углу и поднялся с лавки.
— Постой… — всё ещё желая сохранить некоторое подобие порядка, Феомир ухватил энтузиаста за рукав, но жажда мщения уже сорвалась с цепи и прочие одержимые стали закатывать рукава, готовясь к взбучке. Поняв, что этот бунт одними словами ему не подавить и не горя особым желанием силой заступаться за перебежчика, Феомир сложил руки на груди и отвернулся к стенке. — Только сдерживайте себя, не то довезём труп.
— Это само собой…
Сентин перехватил Хромоса за подмышки и поднял его на ноги, но ослабевший капитан просто повис на его руках, уперевшись притом головой в невысокий потолок телеги. Он слышал возню и стуки сапог о деревянный пол, от которых телегу самую малость зашатало. Ожидая удара, Хромос силился напрячь мышцы живота, но надетые на него кандалы из особого металла, который гномы называли Гихдризом, а высшие эльфы презрительно именовали Arze'hadas[3], вытягивал из него все жизненные соки, превращая в тряпичную куклу.
— Это тебе за Эли, — прошипел один из одержимых, делая короткий замах.
Первый же удар угадил прямиком в солнечное сплетение, от чего у капитана мигом перехватило дыхание, и он протяжно и глухо засипел, словно человек умирающий от чахотки. Конечно же этого было недостаточно, чтобы удалить жажду мести, и удары посыпались на капитана как снежная лавина, несущая боль и помутнение рассудка. Несмотря на крайне скудное освещение и надетый на голову мешок, в глазах капитана всё потемнело, а расстроившиеся чувства уверяли его, что телега сорвалась с обрыва и принялась совершать безумные кульбиты, ударяясь о выступы скал. Получив удовлетворение, похитители сменяли друг друга и продолжали мутузить бессознательную тушку, немного позабыв об уговоре бить только по телу. Лишь Феомир отказался принять участие в общем веселье и с преисполненной безразличия миной на худощавом и небритом лице продолжил сидеть в углу, краем глаза наблюдая за избиением.
Остаток дороги изувеченный капитан провёл уложенным на лавку с руками за спиной и прижатыми к животу ногами. Одержимые больше не вели меж собой разговоров и даже старались не встречаться взглядами, и в этом замкнутом одиночестве каждый пытался найти для себя ответ — был ли этот акт слепой мести тем, чего они действительно желали. Только один мужчина, сидевший ближе всех к Хромосу, время от времени проверял состояние капитана, убеждался в том, что его дыхание не остановилось, и сухим кивком рапортовал обо всём Феомиру.
Через какое-то время, показавшееся всем пассажирам мучительной вечностью, телега наконец-то остановилась, и извозчик трижды ударил грязной пяткой о стенку, подавая сигнал о том, что они прибыли в пункт назначения. Двое одержимых взяли не сопротивлявшегося капитана за руки и за ноги, вытащили его на улицу, но не стали опускать на ноги и заставлять идти самостоятельно, а продолжили нести, как какой-то вьюк. Откуда-то издалека до ушей Хромоса долетели смех, крики, задорная брань; он услышал близкое сопение лошадей и постукивание их копыт, а затем его занесли в какое-то здание и все уличные звуки заглохли за закрытой дверью. Капитана внесли по скрипучей и довольно крутой лестнице на второй этаж, затащили в одну из комнат и усадили на жёсткий стул, так что его скованные руки оказались за его спинкой, а после вышли из комнаты, громко хлопнув дверью по правую руку от пленника.
Слыша удаляющиеся шаги, Хромосу на одно мгновение показалось, что его оставили совершенно одного, и ему захотелось попробовать встать на ноги, но тут чья-то тяжёлая и грубая рука опустилась на его макушку и одним резким движением стянула мешок с головы. Хромос приоткрыл глаза и увидел гнома, стоявшего перед ним с широко расставленными коренастыми ногами. Его впалые виски были гладко выбриты, а тёмные волосы цвета горького шоколада он заплетал в тугую, но довольно объёмную косу необычного плетения. Она тянулась ото лба до затылка, вдоль всего квадратного черепа и свисала чуть ниже мускулистых, но несколько сутулых плеч. Густая, но короткая борода гнома тоже отличалась чистотой, опрятностью и была заплетена схожим образом, а её конец был скреплён толстым кольцом из синеватой стали. Оно представляло из себя литой восьмигранник с грубым, плетёным узором, которым гномы любили украшать все свои поделки и даже жилища, а с передней стороны кольца был отчеканен герб — две скрещённые боевые секиры, над которыми поднимались три звезды и между которыми падала капля крови. Капитан не мог припомнить подобного герба среди лордэнских гномьих кланов, и это могло значить только то, что темноволосый гном был не только иноземцем, но ещё и одиночкой, что было не слишком характерно для его сородичей, предпочитавших всегда держаться вместе с роднёй. Впрочем, и без знания геральдических символов можно было уловить его чужеземность. Бардово-коричневый жилет из выдубленной кожи какой-то большой рептилии был надет прямиком на голое тело, оставляя его жилистые и очень волосатые руки, а также весьма худой и подтянутый для походивших на пивные бочонки гномов живот неприкрытыми. Его толстый ремень с тяжёлой и угловатой бляхой, которую можно было с лёгкостью использовать в уличной драке на манер кистеня, поддерживал свободные пепельно-серые штаны, заправленные в широкие ботинки с крупными окованными железом носами. Его квадратное лицо было худым и испещрённым глубокими расщелинами морщин, левый глаз гнома был закрыт чёрной повязкой из кожи, а второй смотрел на капитана с холодной злобой. Он во всём отличался от своих местных, городских собратьев. Даже представители тех лордэнских кланов, что вели древнюю родословную от великих и грозных драконоборцев и свирепых и беспощадных убийц орков, уже давно перевелись и выродились, став торговцами, банкирами и ремесленниками, позабыв вкус настоящей битвы, вкус пролитой крови, отрастив себе пухлые щёчки и отъев обвисшие пузики. Но этот гном… он был воином, и пускай он был не при броне и оружии, но дух решимости и призрак смерти витали вокруг него, ожидая часа доблести и жатвы.
