В «Матери Тьме» отчаявшийся главный герой обретает частицу прежней бодрости именно таким путем:

Сосед оказался художником. Они тут же сыграли с повествователем в шахматы только что вырезанными фигурами. В дальнейшем они делали это каждый день – целый год.

На занятиях со студентами и на страницах рукописей Воннегут дурачился, рассеянно рисуя всякие штуковины.

Кое-какие из этих рисунков проторили себе дорожку в печать. Началось с «Бойни номер пять» и «Завтрака для чемпионов»[727]. Смотрите, какой нос он нарисовал над безголовым телом на одной из страниц черновой рукописи начала 1960-х. В какой-то момент он решил более серьезно отнестись к своим талантам художника. В 1980-е гг. он рисовал на больших прозрачных ацетатных листах, а в 1993 г. начал сотрудничать с художником Джо Петро II, который превращал его рисунки в шелкографические оттиски. Что же он рисовал? В основном рожицы.

«Человеческое лицо – самый интересный объект, – сказал он одному из интервьюеров. – Потому что мы так и движемся по жизни – стремительно читая лица».

Тридцать его рисунков экспонировались в 1983 г. на персональной выставке, устроенной в нью-йоркской Галерее Марго Фейден. Еще одна выставка состоялась уже после его смерти, в 2014 г. Ее приурочили к выходу «Рисунков Курта Воннегута», великолепного тома, где автором предисловия и составителем была его дочь Нанни. В сентябре 2015 г. имела место еще одна выставка – уже в Музее искусств имени Герберта Ф. Джонсона (при Корнеллском университете).

Чем он рисовал? Разноцветными фломастерами.

«Писать маслом – это так обязывает», – заметил он как-то раз[728].

На что похожи эти произведения искусства? Что это – реализм? Да ни в жизнь. Причудливые рисуночки, иногда немного пугающие. Сюрприз!

И вот еще какая любопытная вещь. Помните сюжетные графики, которые вычерчивал Воннегут? В книге «Рисунки Курта Воннегута» Питер Рид сообщает: «Когда я смотрел, как Воннегут рисует, то замечал, что начинает он с вертикальной линии, а потом пристраивает к ней горизонтальную, словно собирается построить график»[729]. Может, К. В. подходил к рисованию лиц так же, как к построению фабулы?

В 2017 г. Национальный музей искусства ветеранов, расположенный в Чикаго (там хранится более 2500 ветеранских работ), приобрел тридцать одну воннегутовскую шелкографию. Они выставлялись в музее с января по май того же года[730].

Когда я занималась в Писательской мастерской, один из моих соучеников, художник, дал мне маленькую книжку Генри Миллера «Писать красками – всё равно что снова влюбиться», где тот красноречиво рассуждает, какое это удовольствие – возиться с оттенками, предаваясь другому виду искусства. «У всякого стоящего художника имеется свое [хобби], – пишет он. – Это правило, а не исключение»[731]. Организаторы Мастерской хорошо понимали ценность погружения в другие художественные среды: от будущих магистров изящных искусств здесь требовали, чтобы они изучали не только писательство, но и еще какое-то искусство.

Понятно, что любое искусство – в том числе творческий процесс, но особенности у каждого его вида свои. Когда вы в придачу к писательству занимаетесь другим искусством, это приносит не только удовольствие: погружение в иную творческую практику способно дать ценный импульс (грубо говоря, «пинок под зад»), шокирующе-свежий взгляд, полезные открытия. При этом вы остаетесь собой вне зависимости от того, какие художественные средства и среды вы используете: об этом свидетельствуют и рисунки Воннегута.

Подобно Миллеру, он обращался к живописи, когда писание шло не очень хорошо, – чтобы колодец творчества вновь наполнился. Особенно это касается периодов, когда он бился над своими поздними романами «Галапагосы» и «Времетрясение». По словам Воннегута, само по себе писание – тяжкий труд и чувство удовлетворения («награда») появляется лишь по его завершении, тогда как у художника «сваливаются камни с души уже в процессе рисования»[732].

Вэнс Бурджейли частенько приглашал ребят из Мастерской на «джемы», которые устраивал в своем кабинете на ферме «Красная птица», принадлежащей его семье. Курт приносил кларнет, а Вэнс наяривал на трубе. Однажды вечерком, во время такого музицирования, Вэнс признался: играй он прилично, он бы предпочел быть профессиональным трубачом.

«‹…› Почти все писатели, каких я знаю, хотели бы быть музыкантами, – замечал Курт много лет спустя. – Потому что музыка доставляет людям удовольствие, какое мы [писатели] доставить не можем»[733].

Возможно, он недооценивал то удовольствие, которое люди получают от слов. Но когда вы играете музыку, тут как с живописью: вы делаете нечто физическое, ощущаете непосредственный контакт с материалом.

В Нью-Йорке Курт иногда джемовал вместе с Вуди Алленом в составе «Барного диксиленда Аллена». Его друг и адвокат Дон Фарбер говорил, что Воннегут был «весьма одаренным» музыкантом. «Мало кто знал, что он и на пианино играл неплохо»[734].

Устраивая для меня экскурсию по дому, Марк Воннегут обронил, что отец играл на пианино даже лучше, чем на кларнете. Этот дом был полон собственных картин Марка, мебели, которую он сделал сам. Стояло там и пианино (когда он вспомнил об отцовских музыкальных талантах, мы как раз проходили мимо). Все дети Воннегута переняли от него твердую веру в искусство. Среди них есть и любители, и серьезные художники, но каждый посвятил себя тому или иному виду искусства и пробует себя в других. Однажды мне довелось посетить в Барнстейбле потрясающий мюзикл: Эди Воннегут (в первую очередь – художница) написала его либретто, стала режиссером, сыграла одну из ролей, а кроме того, кажется, еще и сделала костюмы. Когда Воннегут рассуждает, что занятия искусством целительны для души, в искренности его слов сильнее всего убеждает то живое наследство, которое он оставил собственному потомству.

«С тех пор, как я начал столярничать, – уверяет Марк (по основной специальности – педиатр), – я измеряю рост детей куда тщательнее. Иногда – с точностью до одной тридцать второй дюйма»[735].