Джеймс Слоткин, его выдающийся преподаватель, читал блистательные лекции о том, что всякая культура требует перемен и – обязательно – лидера. Чтобы доказать свои утверждения, он сравнивал совершенно различные движения – скажем, религиозное течение «Танец призраков», существовавшее среди американских индейцев, и европейский кубизм.
Выступая в 1994 г. перед выпускниками Чикагского университета (где некогда учился и Слоткин, и он сам), спустя много лет после того, как он сделал Слоткина прототипом персонажа «Синей бороды», а его идеи отобразил в других романах, Воннегут решил воспользоваться возможностью и воздать должное своему наставнику на территории их общей альма-матер. Он изложил представление Слоткина о том, что требуется для преобразования общества (в хорошую или дурную сторону):
1. Харизматичный, одаренный лидер, описавший культурные перемены, которые необходимо провести в жизнь.
2. Как минимум два уважаемых гражданина, засвидетельствовавших, что этот лидер – не сумасшедший, что к нему стоит прислушаться.
3. Красноречивый и обаятельный объяснитель, который изо дня в день рассказывает общественности о планах лидера, о том, почему этот лидер такой замечательный, – и т. п.[251].
~
Этот преподаватель, которого К. В. звал своим наставником, в годы учебы Воннегута почти не обращал на него внимания и не вспомнил его, когда Курт позвонил ему много лет спустя[252][253].
~
В художественной прозе Воннегута приводятся великолепные примеры того, как обучают преподаватели.
Мэри Хепберн, наиболее почтенная героиня романа «Галапагосы», «четверть века преподавала биологию в государственной средней школе города Айлиум, штат Нью-Йорк (ныне не существующий)»[254]. Ее прототипом как раз и стал Хиллис Хоуи. С помощью этого персонажа Воннегут демонстрирует, каким обаятельным должен быть хороший учитель, как активно он должен пробуждать мысль в своих учениках.
Кульминацией телефильма – как и наиболее ярким моментом лекций об архипелаге, которые читала Мэри Хепберн в айлиумской средней школе, – был рассказ о брачных танцах синелапых олуш[255][256].
По мере того, как самец в фильме совершал свои телодвижения, Мэри Хепберн комментировала их от лица самки:
«Чего этому типу может быть от меня нужно? Нет, в самом деле?! Какая дикость!»
Самец задрал одну ярко-синюю лапу и вытянул ее, держа в воздухе, словно бумажный веер.
Мэри Хепберн, опять играя роль самки, при этом говорила: «А это еще что такое? Тоже мне, чудо света! Он что, считает, что только у него на всем острове синие лапы?»
Самец опустил лапу и поднял другую, приблизившись на шаг к самке. Потом снова продемонстрировал ей первую, потом опять вторую, глядя ей прямо в глаза.
Мэри произносила за самку: «Пора мне отсюда убираться». Однако сделать это самка не спешила. Словно приклеенная к лаве, она наблюдала, как самец поочередно показывает ей свои лапы и подходит все ближе.
Теперь уже самка задирала свою синюю лапу – на что Мэри замечала: «Думаешь, только у тебя такие красивые лапы? Если уж тебе хочется увидеть по-настоящему красивую лапу, взгляни-ка вот на эту. У меня и вторая такая есть!»[257]
‹…›
Мэри Хепберн обычно ставила повышенную оценку тем из своих учеников, кто посвящал брачному танцу птиц небольшое сочинение в прозе или стихах. Почти каждый второй писал что-нибудь, и примерно половина написавших видела в птичьем танце доказательство того, что животные поклоняются Богу. Остальные сочиняли кто во что горазд. Один ученик принес стихотворение, которое Мэри помнила до конца своих дней…
Да, люблю, конечно, —
Так родим того,
Кто скажет, что творили
Родители его.
Да, люблю, конечно, —
Так родим того,
Кто скажет, что творили
Родители его.
Да, люблю, конечно, —
Так родим того,
Кто скажет, что творили
Родители его —
и так далее.
Ноубл Клэггетт
(1947–1966)
Некоторые ученики просили разрешения написать о каком-либо ином представителе галапагосской фауны, и Мэри, будучи хорошим педагогом, разумеется, соглашалась.
Мэри завершает свою лекцию, возвращаясь к главному вопросу, волнующего ее создателя (т. е. Воннегута), к дарвинистской загадке:
– ‹…› Здесь самое время вернуться к брачным танцам синелапых олуш, которые, по всей видимости, не имеют ни малейшего отношения к факторам выживания, гнездовки или рыбного промысла олуш. С чем же они тогда связаны? Позволительно ли будет назвать это «религией»? Или, коли у нас не хватит смелости на первое, то можем ли мы назвать это по крайней мере «искусством»? Ваши соображения, пожалуйста[258].
~
Выдающийся наставник занимает центральное место в предпоследнем романе Воннегута «Фокус-покус». Повествователь и главный герой Юджин Хартке преподает в тюрьме. Он так объясняет свою педагогическую методику:
Я не отлынивал. Я люблю учить.
Многих заключенных, из тех, кто поумнее, я вызывал на спор, заставлял их доказывать мне, что Земля – круглая, объяснять, в чем разница между шумом и музыкой, рассказывать, как передаются по наследству физические признаки, как измерить высоту сторожевой вышки, не влезая на нее… и прочее.
Я им показал таблицу, составленную проповедником-фундаменталистом из центра города Сципиона, которую он как-то дал таркингтоновским студентам после занятий, в Павильоне. Я предложил им отыскать в этой таблице примеры фактов, подогнанных под определенную идею.
‹…›
Самые неспособные… использовали меня как ходячую Книгу рекордов Гиннесса. Они меня спрашивали, кто самый старый человек в мире, кто самый богатый, у какой женщины было больше всего детей и так далее[259].
Когда Брюс учился у меня слушать музыку, я поставил запись увертюры «1812 год» Чайковского. Я объяснил классу, что увертюра написана по поводу действительных событий, а именно – поражения Наполеона в России. Я предложил ученикам вспомнить какое-нибудь значительное событие в своей жизни и подумать, какая музыка могла бы это наилучшим образом выразить. Я им дал неделю на размышление. Мне хотелось, чтобы у них в голове, как в скороварке, мозги хорошенько пропитались музыкой[260].
У него возникают неприятности с попечителями из-за некоторых сексуальных приключений, и он вынужден оправдываться перед попечительским советом:
Я возражал… что долг учителя – откровенно беседовать со студентами высшего учебного заведения обо всех проблемах и заботах человечества, а не только учить их предмету, как предусмотрено в программе.
– Только так мы можем завоевать их доверие, чтобы им тоже захотелось высказаться, – добавил я, – и чтобы они поняли, что знания не разложены по полочкам, а неразрывно связаны между собой, что одно вытекает из другого и неотделимо от единственной великой науки, которую мы должны изучать, раз уж нас послали на Землю, – от самой жизни[261].
