– Тогда как же вы можете называть его писателем? – спросил Холъярд.
– Потому что он пишет, – сказала она.
– Дорогая моя девочка, – отечески пожурил ее Холъярд, – если судить только по этому, тогда мы все писатели.
~
Возможно, вам, дорогой читатель, тоже пришло в голову нечто вроде этого холъярдовского замечания. Воннегут написал процитированную выше сцену в конце 1940-х. Если его персонаж мог изречь это тогда, только представьте себе, что бы он сказал сегодня, когда все мы пишем невероятное количество текста – беспрецедентное для истории человечества! Мы строчим посты в блогах и электронные письма, мы логинимся, чтобы прокомментировать чужие тексты. Мы «болтаем» в чатах с помощью пальцев и с помощью них же ведем онлайн-обсуждения со специалистами. Мы твитим и обмениваемся эсэмэсками. И, конечно, «очень долго сидим» за компьютерами.
Стало быть, все мы – писатели?
~
Вернемся к сцене из «Механического пианино»:
– Два дня назад у него был номер – У-441 [говорит девушка].
– Фантастические рассказы, начинающий, – пояснил Холъярд Хашдрахру.
– Да, – сказала она, – и этот номер должен был сохраняться за ним, пока он не закончит своей повести. После этого он должен был получить либо У-440…
– Квалифицированный работник в фантастике, – сказал Холъярд.
– Или У-225.
– Общественная информация, – сказал Холъярд.
‹…›
– Два месяца назад он передал свою законченную рукопись в Национальный Совет Искусства и Литературы для получения критических замечаний и прикрепления его к одному из книжных клубов.
‹…›
– Во всяком случае, – сказала девушка, – книга моего мужа была отвергнута Советом.
– Плохо написана, – холодно заявил Холъярд. – Стандарты очень высоки.
– Великолепно написана, – терпеливо сказала девушка. – Но она на двадцать семь страниц превышала максимально допустимый объем. ‹…›
– И, кроме того, – продолжала девушка, – она была посвящена антимеханической теме.
У Холъярда брови поднялись высокими дугами.
– Ну, знаете ли, с чего бы тогда они вдруг стали ее печатать! И что это он о себе возомнил? Господи, да вы просто должны благодарить судьбу за то, что он сейчас не за решеткой как защитник и пособник саботажа. Неужели он и в самом деле считал, что найдется кто-нибудь, кто все это напечатает?
– А он не думал об этом. Он чувствовал потребность писать и писал.
– Почему бы тогда ему не писать о клиперах или о чем-нибудь подобном? Или книжку о старом добром времени на канале Эри? Человек, который пишет о таких вещах, работает наверняка. Очень большой спрос на эти откровенные темы.
Она беспомощно пожала плечами.
– Я думаю, что его никогда по-настоящему не волновали клиперы и канал Эри.
– Он у вас какой-то неприспособленный, – брезгливо сказал Холъярд.
‹…›
– ‹…› Мой муж говорит, что кто-то просто обязан быть неприспособленным; что кто-то просто должен испытывать чувство неловкости для того, чтобы задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда [курсив мой. – С. М.]. Отсюда-то и все неприятности с его книгой. Она поднимала все эти вопросы и вот была отклонена. Тогда ему было приказано заняться общественной информацией[81].
~
Итак, писатель – тот, кто готов испытывать чувство неловкости (или испытывает его изначально в силу своей природы), достаточно сильное, чтобы «задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда». Писатель готов пойти на риск, связанный с этими размышлениями, потому что его именно до такой степени волнует избранная им тема.
~
Тридцать пять лет и десять романов спустя Воннегут заставляет своих персонажей, бывалого романиста (Шлезингера) и начинающего биографа (миссис Берман), обсуждать те же проблемы:
– Каждый считает, что может стать писателем, – сказал он [Шлезингер] с легкой иронией.
– Попытка – не преступление, – отпарировала она.
– Преступление – думать, что это легко, – гнет он свое. – Но если всерьез подойти, быстро выясняется, что труднее занятия нет.
– Особенно когда вам абсолютно нечего сказать, – возразила она. – Может, оттого-то и считается, что писать так трудно? Если человек умеет составлять предложения да пользоваться словарем, может, вся трудность в том одном, что ничего-то он толком не знает и ничего-то его не волнует?
Тут Шлезингер позаимствовал строчку из Трумена Капоте ‹…›
– А не спутали ли вы пишущую машинку с пером писателя?[82][83]
~
В других романах Воннегут тоже использует иронию, чтобы убедительнее довести до читателя эту точку зрения:
– ‹…› Он очень поразился, увидев меня в таком плачевном положении. Он сказал, что у него много знакомых в информационном бизнесе, и предложил подыскать мне работу.
– Ты бы в этом преуспел, – сказал Крафт.
– Вообще-то я не чувствую мощного призвания заниматься перепиской с клиентами, – ответил я[84][85].
Еще когда он был жив, он в 1 отношении был точь-в-точь как мертвец: ему все было до лампочки[86][87].
~
Воннегута заботило и совместное влияние человеческих сердец и идей на общество, а не только проблемы отдельной личности:
О Боже, что за жизнь люди пытаются вести.
О Боже, в какой мир это их заведет![88]
Эти лаконичные строчки могли бы стать своего рода квинтэссенцией всего творческого наследия Воннегута, и упор при этом следует делать на вторую.
Когда он был молодым писателем, его манил жанр научной фантастики. И он объясняет почему через своего персонажа Элиота Розуотера, выступающего перед фантастами на профильной конференции:
– Люблю я вас, чертовы дети, – сказал Элиот в Милфорде. – Только вас я и читаю. Только вы по-настоящему говорите о тех реальных чудовищных процессах, которые с нами происходят, только вы одни, в своем безумии, способны понять, что жизнь есть путешествие в космосе и что жизнь вовсе не коротка, а длится миллиарды лет. Только у вас одних хватает мужества по-настоящему болеть за будущее, по-настоящему понимать, что с нами делают машины, что с нами делают войны, что с нами делают города, что с нами делают великие и простые идеи, что творят с нами потрясающее непонимание друг друга, все ошибки, беды, катастрофы. Только у вас хватает безграничной одержимости, чтобы мучиться над проблемами времени и бесконечности пространства, над бессмертными тайнами, над тем фактом, что именно сейчас мы должны решить – будет ли наше путешествие во вселенной адом или раем[89].
Воннегут был убежден, что страстный интерес к людям и проблемам должен служить первоочередной движущей силой для писателя, настолько, что предпочел бы страстный (пусть и неуклюже написанный) текст изящному, но равнодушному:
Потом Элиот заявил, что писатели-фантасты писать не умеют ни на грош, но тут же добавил, что это никакого значения не имеет. Он сказал, что они зато поэты, так как они тоньше чувствуют важные перемены, чем другие писатели, хотя те пишут хорошо[90].
~
