— Мы поляки, — негромко говорила Маргарет, глядя в окно на падающий снег, — а поляки не забывают. Они будут ненавидеть ее даже в могиле, наплюют на ее память. Понимаете, все они — родичи отца, и всегда считали, что она ему не ровня. По их мнению, она женила его на себе обманом. Ходили слухи о мнимой беременности. Что там было, я в точности не знаю. До войны отец с дедом держали ювелирный магазин в Кракове. Жили богато, вполне зажиточно. А мать нанялась в этот магазин работать. Продавщицей. Конечно, отец в нее влюбился. В свое время она была очень красивой женщиной. А отец… Не знаю, может, ее внимание ему польстило… Он, бедняга, был довольно неказистый с виду, почти уродливый. И вдруг — эта красавица… В общем… Но для моих дядей и теток мать всегда оставалась продавщицей… дочерью модистки. Не знаю. Если бы они оставили ее в покое… Но она тоже была с характером, гордячка. Какое-то время нам пришлось жить на их подаяния. Приятного было мало…
Лэндон внимательно смотрел на нее и слушал, завороженный ее рассказом. Когда они добрались до Эссекс-стрит, он расплатился с водителем, щедро одарив его чаевыми — для такой бесшабашной езды чересчур щедро. Потом помог Маргарет выбраться из такси, и на минуту они остановились на тротуаре.
— Буду рад, если вы зайдете ко мне поужинать, — пригласил Лэндон. — Или хотя бы выпить по стакану вина. Немного бренди. Сегодня у вас был тяжелый день.
— Спасибо, Фредерик. Пожалуй, я согласна. Может, я куплю что-нибудь у Кнайбеля? Сыр или буженину? Я не очень голодна.
— Ради бога, не беспокойтесь о еде. Этого у меня вдоволь. И вообще… Посмотрите на меня! Разве я похож на недокормленного? — Он подергал свое пальто, и она улыбнулась. — С едой все в порядке. Идемте.
Он взял Маргарет под руку и, ощущая пальцами ее крепкую плоть, повел по каменным ступенькам. Перед запертой дверью он помедлил. Воображение, что ли, разгулялось, или он вот-вот влюбится?
В кухне он, надев старый длинный пуловер, стоял у стола и кромсал лук, грибы, зеленый перец, потом все это высыпал на большую черную сковородку в яичную болтушку. Пока жарился омлет, Лэндон открыл бутылку красного вина и нарезал ржаного хлеба. Настроение у него было приподнятое, даже веселое, но он слегка сомневался: уместно ли оно? Он знал, что смерть матери не повергла Маргарет в глубокий траур, и все-таки это день похорон — не время мурлыкать песенки из старых телеспектаклей, на чем он несколько раз себя поймал. Но ведь он не принимал у себя даму многие месяцы — попробуй тут утихомирь это сердце! Пока он готовил, Маргарет бродила по квартире, постояла у маленького книжного шкафчика, изучая корешки, часто подходила к кухонной двери.
— Неужели не требуется никакой помощи? Такое чувство, будто меня обслуживают.
— Очень правильное у вас чувство. Вы моя гостья. Я хочу, чтобы вы расслабились, получили удовольствие от вина. Подготовили свой желудок для знакомства с одним из величайших шедевров Лэндона. Старинный рецепт, пришедший из глубины веков и переданный мне по секрету другом из Парижа… знаменитым шеф-поваром.
— В самом деле?
Ее темные брови поднялись. Дурачить ее — этого Лэндону не хотелось.
— Нет… не совсем… Это шутка, Маргарет. Я в жизни не был в Париже.
— А-а… — Она улыбнулась. — Вы любите шутить, да, Фредерик?
— Как сказать? — Он помолчал. — Пожалуй, люблю. Многолетняя привычка. В школе я был толстяком. Боюсь, и трусишкой тоже. Когда пахло жареным, я всегда строил дурацкие рожи. Нас таких было двое. Прижмут нас где-нибудь в углу, а мы им какую-нибудь шутку да прибаутку. Глядишь, им и бить нас расхочется… Надеюсь, вы не сочтете меня бестактным по отношению к вашей маме. Я вовсе не…
— Что вы, что вы… Прошу вас. Это как раз то, что мне сейчас нужно.
Он установил в гостиной карточный столик и накрыл его старой, но чистой скатертью.
— О господи, вы только взгляните на эту скатерть! — Он просунул два пальца в дыру. — Ладно, прикроем тарелкой. Прямо не успеваю штопать, Маргарет, хотя должен бы успевать. И ведь сейчас не работаю.
— Ой, какая жалость, — посочувствовала она. — Это печально. У мужчины должна быть работа. Вы, насколько я знаю, торговый агент? Кто-то мне говорил… Кажется, мистер Кнайбель…
— Да. Поздравительные открытки. Знаете, по любому поводу. Красные розы, синие фиалки. Вообще-то говоря… — Он положил на стол тарелки, ножи с вилками, раздумывая, что ей сказать. — Я раньше сам такую дребедень сочинял.
— О-о… еще и поэт. — В голосе послышалось восхищение.
— Ха-ха… Не то чтобы поэт, но… давайте есть омлет.
Он усадил ее и подал ужин, играя в официанта на торжественном приеме. Он знал, что ведет себя банально, но эта преувеличенная изысканность и легкая клоунада вреда не принесли и, похоже, пришлись ей по душе. Его приправленный чем-то остреньким омлет она съела почти с жадностью, потом они пересели на диван, как старые друзья. Лэндон подлил в кофе бренди. Интересно, я утешаю эту женщину или намереваюсь ее соблазнить? Поужинала она с явным удовольствием, щеки от вина зарумянились, слегка поднялось настроение. Испросив разрешения, Лэндон закурил сигару. Он сидел и любовался ее грудью, когда Маргарет наклонялась вперед и потягивала приправленный бренди кофе.
— Так вы родились в Польше? — спросил он, пытаясь направить разговор на ее прошлое — оно его очень интересовало.
— О да. — Она откинулась на спинку дивана, положила ногу на ногу, отбросила прядь с лица. — Столько воды утекло с тех пор.
— А как вы оказались в Канаде? — спросил Лэндон. — Если, конечно, я не кажусь вам назойливым.
— Ох, Фредерик, это старая история и очень известная. Была война — вот вам ответ. Такое случилось со многими.
— Да. Возможно. Только не со мной. Я прожил очень обыкновенную жизнь.
— Ну, я вам не верю.
— Тем не менее это правда, — сказал он. — А в Канаде вы уже давно?
— О да. — Она помолчала. — Пожалуй, я закурю.
— Разумеется. Я не знал, что вы курите.
— Изредка.
Она потянулась к сумочке и вытащила оттуда маленький серебряный портсигар. Лэндон чиркнул спичкой, поднес ее к лицу Маргарет и поразился — какой мягкий отблеск бросало пламя на ее кожу. С сигаретой она управлялась неловко, по-настоящему не затягивалась, а быстро выдыхала большие клубы дыма — как мальчишка, начинающий курить. И пробовала пальцами — нетели на языке табачинок.
— Ну… что вам рассказать? Когда началась война, я с мамой была в Женеве. Почти все лето мы отдыхали. Тридцать девятый год. Знаете, Фредерик, я не люблю жаловаться на судьбу, просто этого не выношу. Жалуйся, не жалуйся… Но тогда я последний раз в жизни была по-настоящему счастлива. И очень хорошо помню то лето, каждую мелочь. Мне было десять лет — неуклюжая избалованная девчонка, такая маленькая уродка… длинные косы до пояса. Грубила гостиничным официантам… жуткая была девица. И, конечно, считала: все в этом мире создано для меня, бери что хочешь, и отец старался, чтобы так оно и было. Помню… одного мальчишку, маленького швейцарца, он работал со своим отцом на лодке. Катали туристов по озеру. Я часто думаю: может, он и по сей день при этой лодчонке? Уже со своим сыном. Красивый был парнишка: кожаные бриджи, фартук, ярко-красная рубашка и кепочка. Ноги крепкие, загорелые, стоит на корме, как гондольер. Уж так он был горд, что помогает отцу. На меня, конечно, ноль внимания, но я боготворила его и все время приставала к отцу — покатаемся ни лодке! Какое было лето… Наверно, я и лето боготворила. И горы. Они окружали нас, охраняли, мы были отрезаны от мири, где шла совсем другая жизнь. А небо, а озеро… такая голубизна. Знаете, я не помню в то лето ни одного дождя, хотя, наверно, дождливые дни были. А вот отца почти все время что-то беспокоило. Он старался не подавать вида. Хотел, чтобы нам хорошо отдыхалось, но за ужином или просто вечером… сидит, бывало, в плетеном кресле на гостиничной веранде, смотрит на закат или читает газеты, а лицо такое мрачно-задумчивое, лицо ужасно несчастного человека. Конечно, из-за немцев. Все газеты трубили о Германии, и отец волновался: как там дедушка в Кракове? Было страшно обидно, ведь он впервые в жизни по-настоящему поехал отдохнуть. Но он не мог успокоиться, ему не сиделось на месте, и где-то в середине августа он сказал: возвращаюсь домой. Помню, мы с мамой провожали его поздно вечером на вокзале. Слегка похолодало, и на отце было нелепое полупальто, знаете, такие носят в шпионских фильмах. Он в нем буквально утопал. Бедненький, за этот отпуск он так похудел. Он крепко прижал нас к себе, от него чем-то пахло. «Колдовским орехом»? Мужчины им душатся?