12 октября 1922 * * * Странствующий рыцарь, Дон Кихот! Чуден был, был вдумчив твой приход. Двадцать пять столетий ждали мы; Вдруг пробил Сервантес толщу тьмы. С толстым Санчо Панса на осле, Тощий, ты поехал по земле Из родной Ламанчи вдаль и вдаль. Ты поныне едешь, и едва ль Ехать перестанешь где-нибудь. Странствующий рыцарь, здесь побудь! <1922>
* * * Быть может, у египетских жрецов Учился ты; кой-что познал, быть может, Из тайн халдейских; споры в синагогах Ты слушал; в строки Библии вникал И много думал о вопросах вечных. Твой ум был остр, но тесен кругозор И замкнут гранью тесной Палестины. Тир и Сидон, с их роскошью увядшей, Тебе казались образцом богатств, Лишь по бродячим греческим купцам Ты знал Элладу, глух к стихам Гомера, К виденьям Фидия, к мечтам Платона; Рим – по солдатам, что привел Пилат, Да по монетам, где представлен «Кесарь». Шел грозный век, империя творилась, В горниле римском плавились культуры, А ты в глуши своих родных пустынь, Сын плотника, в затишьи Назарета, Мечтал восстать учителем земли… Земли?.. быть может… может быть, и нет. Как разгадать мечты твои в пустыне, Где Дьяволом ты искушаем был! Ты вышел как соперник Иоанна, Чтоб скромно поучать родной народ. Но рыбаки со скал Генисаретских, — Простой и грубый, неученый люд, — Твоим словам восторженно дивились И ужасались мудрости твоей. Ты их учил – и представал пророком; Ты исцелял – казался чудотворцем, И вот, успехом легким опьянен, — Сначала тайно, после все открытей, Ты дерзко объявлял себя Мессией, И рыбаки поверили тебе… Свою мечту запечатлел ты смертью, Как тысячи пророков, и пошла Молва глухая о тебе по свету… И все бы кончилось глухой молвой. <1922> * * * Люблю в закатном замираньи Луча, над блестками зыбей, На миг немое трепетанье Пугливых, сизых голубей; Они в предчувствии утраты Дня, осенявшего их дрожь, Скользят, – и вот уже трикраты Я прошептал: «Снов не тревожь!» Те сны! как паутинной нитью Они над памятью давно, Кружась, легли, и по наитью Я сам вертел веретено. Вот черный волос, вот багряный, Зеленый, синий… света сны! В клубке дыханья нитей пряны, И ими полночи пьяны. Но здесь, у плахи солнца! в силах Еще я крикнуть вслух: убей! Чтоб глубь дрожанья отразила Пугливых сизых голубей. 17 января 1923 Ультиматум весны Каждогодно все так же, из миллионолетия в новые, В срочный день объявляет весна ультиматум, Под широтами дальними на время основывая Царство, где оборона отдана ароматам. И поэты все так же, новаторы и старые, Клянутся, что не могут «устоять при встрече», И церемониймейстер, с мебели бархат снега спарывая, Расстилает парчу зелени вдоль поречий. Каждое эхо, напролет не сутки ли, Слушает клятвы возобновленных влюбленных, Даже, глядя на город, в каменной сутолоке Око синего неба становится ослепленным. В этот век – черед мой; по жребию назначенный, Должен я отмечать маятник мая, {Повторять} в строфах, где переиначены, Может быть, славословья Атлантиды и Майи. Служить не стыдясь Весне, ее величеству, Слагаю вновь, мимоходом, в миллионолетиях – году, С травами, зеленью, небом, со всем, что приличествует Придворному поэту, – очередную оду. 28 марта 1923 Республика последних снов Республика последних снов на грани, Где шелест нив и шум лесной к пустыне Приносят гул надбрежных обмираний! Предельные, где скат песков, святыни! Убогий храм, прямь пальмовой колонны, И нить бойниц, в простом, но тесном тыне. Там, на крыльце, твой светлый лик, наклонный К окну, где свет от светочей Кибелы; Чу! хоры жриц – мне омен благосклонный! Там, сзади, край, где, в битвах огрубелы, Ввысь вызов мечут журавлям пигмеи, Где склоны гор костями странных – белы; Там тяжек путь, пустых ночей немее, Самумов зов, за сушью сдвиг миража, — А здесь, а здесь! твой взор, – черты камеи! Был долог срок – искать возврат. Пора же В тень памяти швырнуть Край Носорогов. Слышней наш топот; копья взносит стража. Миг, разве миг? Я, пыльный, на порогах, Мечта, стой здесь! Мечта, в день не гляди ты! Что, кроме влажных губ к губам! С отрогов Последних снов диск ранней Афродиты. 11 июня 1923
* * * Развертывается скатерть, как в рассказе о Савле, Десятилетия и страны последних эпох; Что ни год, он сраженьем промочен, прославлен, Что ни дюйм, след оставил солдатский сапог. Война на Филиппинах; война в Трансваале; Русско-японская драма; гром на сцене Балкан; Наконец, в грозном хоре, – был трагичней едва ли, Всеевропейский, всемирный кровавый канкан! Но всхлип народов напрасен: «поторговать бы мирно!» Вот Деникин, вот Врангель, вот Колчак, вот поляк; Вот и треск турецких пулеметов под Смирной, А за турком, таясь, снял француз шапокляк. Жизнь, косясь в лихорадке, множит подсчеты Броненосцев, бипланов, мортир, субмарин… Человечество – Фауст! иль в музеях еще ты Не развесил вдосталь батальных картин? Так было, так есть… неужели так будет? «Марш!» и «пли!» – как молитва! Первенствуй, капитал! Навсегда ль гулы армий – музыка будней? Красный сок не довольно ль поля пропитал? Пацифисты лепечут, в сюртуках и во фраках; Их умильные речи – с клюквой сладкий сироп… Но за рынками гонка – покрепче арака. Хмельны взоры Америк, пьяны лапы Европ! |
