Июль 1912 Гарибальди Что сделал ты, кем был, не это важно! Но ты при жизни стал священным мифом, В народной памяти звенишь струной протяжной, Горишь в веках святым иероглифом! Что свято в слове роковом «свобода», Что в слове «родина» светло и свято, Для итальянского народа Всё в имени твоем объято. Кто б ни был итальянец: ладзарони, Купец, поэт, вельможа, иль убийца, — Он склонится, как пред царем в короне, Пред красным колпаком гарибальдийца. Ты в сотнях изваяниях умножен, В деревне, в городе, в открытом поле; Стоишь, восторжен и тревожен, Зовя сограждан к торжеству и к воле; Но, пламенный трибун и вождь толпы упорный, При всех паденьях не терявший веры! Твой пьедестал нерукотворный — Гранит Капреры! 10 декабря 1913
Певцу «Слова» Стародавней Ярославне тихий ропот струн; Лик твой скорбный, лик твой бледный, как и прежде, юн. Раным-рано ты проходишь по градской стене, Ты заклятье шепчешь солнцу, ветру и волне, Полететь зегзицей хочешь в даль, к реке Каял, Где без сил, в траве кровавой, милый задремал. Ах, о муже-господине вся твоя тоска! И, крутясь, уносит слезы в степи Днепр-река. Стародавней Ярославне тихий ропот струн. Лик твой древний, лик твой светлый, как и прежде, юн. Иль певец безвестный, мудрый, тот, кто «Слово» спел, Все мечты веков грядущих тайно подсмотрел? Или русских женщин лики все в тебе слиты? Ты – Наташа, ты – и Лиза, и Татьяна – ты! На стене ты плачешь утром… Как светла тоска! И, крутясь, уносит слезы песнь певца – в века! 1912 Петербург Здесь снов не ваял Сансовино, Не разводил садов Ле-Нотр. Все, волей мощной и единой Предначертал Великий Петр. Остановив в болотной топи Коня неистового скок, Он повернул лицом к Европе Русь, что смотрела на Восток; Сковал седым гранитом реки, Возвысил золоченый шпиль, Чтоб в ясной мгле, как призрак некий, Гласил он будущую быль. Вдали – поля, поля России, Усталый труд, глухая лень, Всё те же нивы вековые Всё тех же скудных деревень; Вдали, как редкие цветенья, Шумят несмело города, В краях тоски и униженья, Былого рабства и стыда. Но Петроград огнями залит, В нем пышный роскоши расцвет, В нем мысль неутомимо жалит, В нем тайной опьянен поэт, В нем властен твой холодный гений, Наш Кесарь-Август, наш Ликург! И отзвуком твоих стремлений Живет доныне Петербург! 1912 Три кумира В этом мутном городе туманов, В этой, тусклой безрассветной мгле, Где строенья, станом великанов, Разместились тесно по земле, — Попирая, в гордости победной, Ярость змея, сжатого дугой, По граниту скачет Всадник Медный, С царственно протянутой рукой; А другой, с торжественным обличьем, Строгое спокойствие храня, Упоенный силой и величьем, Правит скоком сдержанным коня; Третий, на коне тяжелоступном, В землю втиснувшем упор копыт, В полусне, волненью недоступном, Недвижимо, сжав узду, стоит. Исступленно скачет Всадник Медный; Непоспешно едет конь другой; И сурово, с мощностью наследной, Третий конник стынет над толпой, — Три кумира в городе туманов, Три владыки в безрассветной мгле, Где строенья, станом великанов, Разместились тесно по земле. 1 декабря 1913 «Бахус» Рубенса Бахус жирный, Бахус пьяный Сел на бочку отдохнуть. За его плечом – багряный Женский пеплум, чья-то грудь. Бочка словно тихо едет, Словно катится давно, Но рукой привычной цедит В чашу женщина вино. Весел бог черноволосый, Ждет вечерней темноты; Кое-как льняные косы У подруги завиты. Скрыто небо черной тучей, Мгла нисходит на поля… После чаши – ласки жгучи, И желанный одр – земля! Но, забыв про грезы эти, Опрокинув к горлу жбан, Жадно влагу тянет третий… Ах, старик, ты скоро – пьян. Только девочке-малютке Странно: что же медлит мать? Только мальчик, ради шутки, Рубашонку рад поднять. Из пяти – блаженны двое; Двум – блаженство знать потом; Пятый ведал все земное, Но блажен и он – вином. 1912
Фиолетовый В душевной глубине Есть мысли тайные в душевной глубине. А. Майков |
