1903 Москва IN HАС LACKIMARUM VALLE[291] Весь долгий путь свершив, по высям и низинам, Твои зубцы я вижу, наконец, О горный кряж веселости и смеха! В рассветный час ты вырос исполином, Как до небес воздвигнутый дворец, И гулко на привет твое мне вторит эхо. За мной падений стыд и боль палящих ран, Теснины скал и быстрины потоков, За мной покинутый в равнине бранный стан, За мной пустыня – мир безумцев и пророков. Кругом меня – немые тополя, Как женщины, завернутые строго. Свивается причудливо дорога, Вся белая, мглу надвое деля. И лилии, закрыв в сыром тумане Кадильницы ночных благоуханий, Сгибают выгибы упругого стебля. Чу! ближний ключ запел неравномерно… Долина слез! чье имя как печаль! Как все в тебе неясно и неверно. Но для меня уже белеет даль, Я вышел из страны позора и успеха, Снимаю я с своей главы венцы. Уже блестят в огне, уже блестят зубцы, Твои – о кряж торжественного смеха! Я взойду при первом дне Хохотать к зубцам, на выси, И на смех завторят мне Неумолчным смехом рыси. Стану рыскать наугад Вверх и вниз я лугом, лесом: Встречный друг и вечный брат С нимфой, с зверем, с богом, с бесом. Повлекут меня с собой К играм рыжие силены; Мы натешимся с козой, Где лужайку сжали стены. Всем настанет череда Выпить острый сок услады. Лица скроют от стыда В чащах белые дриады. Зазовут меня в свой грот Скальных недр владыки – гномы. Буду пить я дикий мед, Гость желанный и знакомый. Я сдою им про Грааль, То-то будет им веселье! Подарит мне Рюбецаль На прощанье ожерелье. Канет в сумрак летний зной, Лунный глаз проглянет слева, — Обручальный перстень свой Мне подаст лесная дева. Я его, склонясь, приму, Уроню свой плащ багровый… Ночь длинней протянет тьму, Отлетят ночные совы. Я к вам вернусь, о люди, – вернусь, преображен, Вся жизнь былая будет как некий душный сон. Я к вам вернусь воскресшим, проснувшимся от сна… Волна волну стирает, и все ж она – волна. И я иной, чем прежде, но все же это – я, И песнь моя другая, но это – песнь моя. Никто ее не может сложить, как я могу, А тайну прошлых песен я в сердце берегу. И все мои напевы еще подвластны мне: И те, что пел я в детстве, и те, что пел во сне. Дано мне петь, что любо, что нравится мечтам, А вам – молчать и слушать, вникать в напевы вам! И что бы ни задумал я спеть – запрета нет, И будет все достойно, затем, что я – поэт! И в жизнь пришел поэтом, я избран был судьбой, И даже против воли останусь сам собой. Я понял неизбежность случайных дум своих, И сам я чту покорно свой непокорный стих. В моем самохваленьи служенье богу есть, — Не знаю сам, какая, и все ж я миру весть! 6/19 июня 1902
Венеция Элегии Женщинам Вот они, скорбные, гордые тени Женщин, обманутых мной. Прямо в лицо им смотрю без сомнений, Прямо в лицо этих бледных видений, Созданных чарой ночной. О, эти руки, и груди, и губы, Выгибы алчущих тел! Вас обретал я, и вами владел! Все ваши тайны – то нежный, то грубый, Властный, покорный – узнать я умел. Да, я вас бросил, как остов добычи, Бросил на знойном пути. Что ж! в этом мире вещей и обличий Все мне сказалось в единственном кличе: «Ты должен идти!» Вас я любил так, как любят, и каждой Душу свою отдавал до конца, Но – мне не страшно немого лица! Не одинаковой жаждой Наши горели сердца. Вы, опаленные яростной страстью, В ужасе падали ниц. Я, прикоснувшись к последнему счастью, Не опуская ресниц, Шел, увлекаем таинственной властью, К ужасу новых границ. Вас я любил так, как любят, и знаю — С каждой я был бы в раю! Но не хочу я довериться раю. Душу мою из блаженств вырываю, Вольную душу мою! Дальше, все дальше! от счастья до муки, В ужасы – в бездну – во тьму! Тщетно ко мне простираете руки Вы, присужденные к вечной разлуке: Жить мне и быть – одному. 1902 Свидание
В одном из тех домов, придуманных развратом, Где всем предложена наемная кровать, На ложе общих ласк, еще недавно смятом, И мы нашли приют – свою любовь скрывать. Был яркий летний день, но сдвинутые шторы Отрезывали нас от четкого луча; Во мгле искусственной ловил я только взоры Да тени смутные прически и плеча. Вся жизнь была в руках; я слышал все биенья, Всю груди теплоту, все линии бедра; Ты прилегла ко мне, уже в изнеможеньи, И ты на миг была – как нежная сестра. Но издали, крутясь, летела буря страсти… Как изменились вдруг внизу твои глаза! И ложе стало челн. У буйных волн во власти, Промчался он, и вихрь – сорвал все паруса! И мне пригрезилось: сбылась судьба земного. Нет человечества! Ладью влечет хаос! И я, встречая смерть, искал поспешно слова, Чтоб трепет выразить последних в мире грез. Но вместо слов был бред, и, неотступно жаля, Впивался и томил из глубины твой взгляд. Твой голос слышал я: «Люблю! твоя! мой Валя!» Ладья летит быстрей… и рухнул водопад. И мы на берегу очнулись в брызгах пены. Неспешно, как из форм иного бытия, Являлся внешний шум и выступали стены, Сливалось медленно с действительностью «я». Когда ж застенчиво, лицо в густой вуали, На улицу за мной ты вышла из ворот, Еще был яркий день, пролетки дребезжали, И люди мимо шли – вперед, вперед… |
