1920 Сонет в манере Петрарки Как всякий, кто Любви застенок ведал, Где Страсть пытает, ласковый палач, — Освобожден, я дух бесстрастью предал, И смех стал чуждым мне, безвестным – плач. Но в лабиринте тусклых снов, как Дедал, Предстала ты, тоски волшебный врач, Взманила к крыльям… Я ответа не дал, Отвыкший верить Гению удач. И вновь влача по миру цепь бессилья, Вновь одинок, как скорбный Филоктет, Я грустно помню радужные крылья И страсти новой за тобой просвет. Мне горько жаль, что, с юношеским жаром, Я не взлетел, чтоб в море пасть Икаром. 10 марта 1912
* * * Артуру ехать в далекий путь! Вот громко трубят трубы! Джиневру целует он нежно в грудь, Целует и в лоб и в губы! «Прощай, Джиневра, моя жена. Не долог разлуки год!» Она – в слезах, в слезах она, Смотрит смеясь Ланцелот! Вот едет Артур через ясный луг, И слышны близко трубы, Но страстно Джиневра и милый друг, Целуясь, сблизили губы. «Тебе служил я, любил тебя И ждал за годом год. Теперь блаженство узнаю я!» Смотрит смеясь Ланцелот. Артуру ехать в обратный путь, Поют в его славу трубы! Он девушек в замках целует в грудь, Целует и в алые губы. С Артуром нежно вдвоем жена: «Я верен тебе был весь год!» «А мужу я была верна!» Смотрит смеясь Ланцелот. <1916> Последние мечты 1917–1919 Душа истаивает… В горнем свете Я сознаю, что постепенно Душа истаивает. Мгла Ложится в ней. Но, неизменно, Мечта свободная – светла! Бывало, жизнь мутили страсти, Как черный вихрь морскую гладь; Я, у враждебных чувств во власти, То жаждал мстить, то мог рыдать. Но, как орел в горах Кавказа, За кругом круг, уходит ввысь, Чтоб скрыться от людского глаза, — Желанья выше вознеслись! Я больше дольних смут не вижу, Ничьих восторгов не делю; Я никого не ненавижу И – страшно мыслить – не люблю! Но, с высоты полета, бездны Открыты мне – былых веков: Судьбы мне внятен ход железный И вопль умолкших голосов. Прошедшее, как дно морское, Узором стелется вдали; Там баснословных дней герои Идут, как строем корабли. Вникая в смысл тысячелетий, В заветы презренных наук, Я словно слышу, в горнем свете, Планетных сфер певучий звук; И, прежнему призванью верен, Тот звук переливаю в стих, Чтоб он, отчетлив и размерен, Пел правду новых снов моих! Июль 1918 Пророчества весны В дни отрочества, я пророчествам Весны восторженно внимал: За первым праздничным подснежником, Блажен пьянящим одиночеством, В лесу, еще сыром, блуждал. Как арка, небо над мятежником Синело майской глубиной, И в каждом шорохе и шелесте, Ступая вольно по валежникам, Я слышал голос над собой: Все пело, полно вешней прелести; «Живи! люби! иди вперед! Ищи борьбы, душа крылатая, И, как Самсон из львиной челюсти, Добудь из грозной жизни – мед!» И вновь весна, но – сорок пятая… Все тот же вешний блеск вокруг: Все так же глубь небес – божественна; Все та ж листва, никем не смятая; Как прежде, свеж и зелен луг! Весна во всем осталась девственной; Что для земли десятки лет! Лишь я принес тоску случайную На праздник радости естественной, — Лишь я – иной, под гнетом лет! Что ж! Пусть не мед, а горечь тайную Собрал я в чашу бытия! Сквозь боль души весну приветствую И на призыв земли ответствую, Как прежде, светлой песней я! 1918 При свете луны Как всплывает алый щит над морем, Издавна знакомый лунный щит, — Юность жизни, с радостью и горем Давних лет, над памятью стоит. Море – змеи светов гибких жалят И, сплетясь, уходят вглубь, на дно. Память снова нежат и печалят Дни и сны, изжитые давно. Сколько ликов манят зноем ласки, Сколько сцен, томящих вздохом грудь! Словно взор склонен к страницам сказки, И мечта с Синдбадом держит путь. Жжет еще огонь былой отравы. Мучит стыд неосторожных слов… Улыбаюсь детской жажде славы, Клеветам забытых мной врагов… Но не жаль всех пережитых бредней, Дерзких дум и гибельных страстей: Все мечты приемлю до последней, — Каждый стон и стих, как мать – детей. Лучший жребий взял я в мире этом: Тайн искать в познаньи и любви, Быть мечтателем и быть поэтом, Признавать один завет: «Живи!» И, начнись все вновь, я вновь прошел бы Те ж дороги, жизнь – за мигом миг: Верил бы улыбкам, бросив колбы, Рвался б из объятий к пыли книг! Шел бы к мукам вновь, большим и малым, Чтоб всегда лишь дрожью дорожить, Чтоб стоять, как здесь я жду, – усталым, Но готовым вновь – страдать и жить! |
