Яркие глаза цвета старого меда с зелеными искрами на похудевшем усталом лице держали бледные глаза жреца, не отпуская. И чтоб не сорвался, княгиня, мысленно собравшись, тихо вздохнула, без усилия ступая в воду того, чему учила когда-то степных девочек.
…Вот он. Почти вечный. Большой, как муж ее Теренций, но с телом, избалованным негой, что длится и длится. Все для него — сытная изысканная еда, притирания и масла, ловкие руки умелиц, что разглаживают каждую морщинку и складочку — везде, в самых тайных местах. Размеренный отдых на тончайших покрывалах. Девушки по первому его зову. Любые, из тех, что живут тут. По двое и трое, сразу несколько. Теплая вода, что парит бледными струями пара над тайными бассейнами в дальних пещерах. Все есть у него. Только ее еще не было… Такой, как она — не было, пока он тут, владеет племенем сильных, но некрасивых. Послушных, но недалеких.
Поднимая лицо к жадному взгляду Пастуха, Хаидэ приоткрыла рот, блеснув зубами в легкой улыбке. Ее сестра Ахатта не зря напомнила старику, какие бывают женщины под луной. А теперь он увидит, какие бывают — под солнцем.
Между двумя шел мысленный разговор, медленный, как ползущая змея и одновременно стремительный, как полет стрижа. Совсем короткое внешнее время вместило в себя многое и вот уже Пастух, нависая над женщиной, услышал, как глухо и больно стукнуло его сердце. Снова, как тогда, в мечте о темной княгине, которая только его.
— О-о-о, йеее! — орали тойры. И, поддаваясь мерному завыванию, Жнец веселился, взмахивая руками и раскачиваясь, обводил хмельным взглядом толпу.
— Ты правда хочешь услышать самое главное? — руки Пастуха выползли из широких рукавов и поднялись, как две змеи, раздумывающие — укусить или обвиться.
«Он брал ее, трогал смуглое тело моей сестры. Белые пальцы, мягкие как шелк, и сотни лет любовной науки…»
Ее рука поднялась навстречу, соединяясь ладонью с холодной рукой жреца. И погружаясь все глубже в светлые глаза, она медленно вошла в его голову, распахивая тонкий мир сладчайших наслаждений, которые сплетены из красоты, зрелости, страстных любовей и яростных насилий.
«Я — Хаидэ, сладкая женщина, воспитанная Лахьей без сердца. Хочешь ли ты этого так, как хочу я?»…
«А ты — хочешь?»
Она поднималась на цыпочки, а он опускал большую голову, обвисая складками белой кожи, расписанной золотом и черными линиями вдоль бровей и век. Улыбнулась.
И он понял то, что не требовало ответа даже в мыслях.
Да. Она хотела.
Сворачиваясь в его голове, одновременно раскрывала себя, целым огромным миром, полным сплетенных теней и бликов, красок и черных пятен, стеблей, корней, и живых, бросающихся в стороны тел. Солнца, всходящего в черноте ночи и луны, висящей в нестерпимой синеве полудня.
— Я… Те-бе…
И вдруг сердитый крик прогремел над головами, бросаясь эхом от стены к стене:
— Тойры! Бочки не трожь, быки!
Хаидэ, выплывая из мыслей Пастуха, поверх его согнутых плеч, что медленно опускались все ниже, увидела под аркой Нартуза. Он стоял, держа на руках двух детей.
— Чего это? — заревел кто-то, обхватывая круглый бок подкатившейся бочки, — пить буду!
— Вот наши дети! Жрецы отнесли бычат к варакам! Чтоб те их кусали! Смотрите, тойры, на ваших детишков!
Он поднимал на руках безжизненные тела, поворачивался, показывая. Косматые головы молча поворачивались за ним.
— Врешь! — снова завопил тот же голос и гулкий удар кулаком выбил из бочки деревянную пробку. Пиво, булькая и воняя, торопливо потекло на босые ноги.
Нартуз заорал, перекашивая яростное лицо.
— Ты, старая пьянь! Довека буду жалеть, что отдал тебе славную женку! Твоя дочь, Топтун, поглянь на нее! Я ее сделал, а ты растишь. И бочка тебе важнее. Эх ты, могучий. Грязный вонючка, а не тойр, тьфу!
Абит стоял рядом с ним, прижимая к груди девочку с лохматыми волосами, закрывшими согнутый локоть.
— Лойка? — Топтун встал, отпихивая полупустой бочонок. Оглянулся на столпившихся жрецов. И полез через стадо, отдавливая ноги и дыша старым перегаром. Заросшее серой щетиной лицо кривилось, он повторял имя дочери, а сильные руки меж тем ловко отбрасывали тех, кто мешал пройти.
«Лойка, ну да, и мать ее — Вайна». То, что имена все же не вылетели из растерянной головы, сразу успокоило Нартуза и он, глядя на Топтуна, свирепо передразнил его:
— Лойка! Вспомнил, вонючка. Если б не Пень, не видать тебе девки. А вы! — он перевел на тойров негодующий взгляд и прибавил в голос скорбной издевки, — пляшете тут, пока ваших детишков отдают мутам! Вона, бегите смотреть, целую яму нарыли их. И детей повешали!
Пожилой тойр вышел вперед и, наспех поклонившись застывшим жрецам, покачал головой, — совсем ты башкой ударился, Нарт. Врешь все.
— Не врет! — сердито закричал один из парней, размахивая булыжником, — я тама был, мы были. Висели дети, я видел! А женки ваши лежат связаны да опоены, чтоб значит, не блажили зря.
Топтун выхватил из рук Абита девочку, трезвея, осматривал синюшное лицо и вялые ручки. Поднял глаза на остальных.
— Лойка. И не дышит вовсе! И вараки след. На шее прям.
Целитель дернул широкий рукав Пастуха, который стоял, согнувшись и глядя перед собой в одну точку.
— Мой Пастух, что нам сейчас? Что?
— Оставь его, — насмешливо сказала Хаидэ, отступая с линии бессмысленного взгляда, — он смотрит сон.
— Сон? А как же?..
Охотник вышел вперед, вздымая длинные руки. Тонкие уши горели красным, просвечивая.
— Славные тойры! Если пиво вам не по вкусу, идите в пещеры!
Мужчины загомонили, голоса плыли в багровом пространстве, делая его теснее, заполняя собой, и вдруг смолкали, чтоб ударить в стены неясным, но грозным шумом. Охотник оглянулся на Пастуха. Тот выпрямлялся, водя глазами по сторонам. Рукава повисли, показывая лишь кончики пальцев с позолоченными ногтями. Рядом суетился Целитель, подступал, протягивая руку, чтоб тряхнуть повелителя за плечо и в последний миг не решался, засматривая в мутные глаза с надеждой — вот очнется сам.
Еще немного, понял Охотник, надо удержать толпу самому, надо не промахнуться…
— Утром вы получите солонину, я велю открыть главную кладовую! Пиво, винишко и вкусная еда, тойры!
В глухом гуле раздался голос, ясный, как лезвие топора:
— Мы тебе свиньи, ага?
Уши Охотника запылали. Он бы с радостью передал главную роль в разговоре другому, да хоть Жнецу или Ткачу, но никогда и нигде, кроме смыкания шестерки в сердце горы, когда их ладони слипались, делая головы одним общим умом, — не приходили жрецы друг другу на помощь. Гнездо тем и было приятно, что жизнь в нем всегда спокойна и тепла.
И ощущая локтями и спиной пустоту, сквозившую ледяным холодком, Охотник допустил ошибку.
— Тот, кто кричал, получит плетей! И заточение в яме!
Он поворачивался, грозно хмуря длинные брови, надеясь, что тойры вытолкнут вперед крикуна. И возвысил голос, раздраженно понукая:
— Долго ли ждать вашим жрецам, вашим владыкам? Где этот бык, что посмел…
Тяжелая рука легла на плечо. Пастух отодвинул Охотника и встал на его место, простирая руки над толпой:
— Славные тойры! Вы гневны и потому ошибаетесь. Это она, дочь скорпионов, пленила детей и издевалась над ними. Такова ее месть за то, что царственный сын назначен нам будущим вождем!
Он ткнул рукой в обвиняющем жесте, не глядя на ту, что вынула его из реальности и победила, пусть на несколько мгновений. И в широкой груди Пастуха поднималась холодная ярость, затаптывая память о биении сердца.
Но время было упущено. Он так хотел править сам, что не заметил, как за несколько поколений превратил пятерых помощников в безвольных исполнителей своей постоянной силы.
— Сама вбила брус! — загремел Нарт, тряся кулаком, над которым каталась по согнутому локтю детская голова, — сама вызвала мутов, ага! Вы — пришлые, а мы живем тут с начала времен! Муты не приходят сразу. Надобно цельное лето кормить гадов, да еще рыть им зимовку, чтоб там вода и тепло. Думаешь, мы тупые совсем быки, а? Думаешь, баба скакала тут по пещерам и рыла ямищу втихую? Вот уж ага…