Я рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех был как глоток свежего воздуха.

— Давай пока про шарлотку, — сказала я, подвигая ему тарелку с куском пирога. — Тут корица. Говорят, она лечит всё: от плохого дня до разбитого сердца.

— Тогда мне два куска, — серьёзно кивнул Максим, и в его глазах наконец‑то мелькнуло что‑то похожее на покой.

После ужина мы ещё немного посидели на кухне — уже не как люди, которым надо «сыграть пару», а как двое, которым просто стало чуть легче друг с другом. Потом я убрала посуду, а Максим собирался уйти в кабинет проверить почту. Но я задержалась у двери, потом всё‑таки повернулась к нему.

— Макс, можно ещё один вопрос? Не про развод. Про тебя.

Он чуть приподнял бровь, но не отмахнулся, не посмотрел на часы — просто кивнул:

— Давай.

— Ты сегодня про Костю сказал… и я вдруг поняла, что вообще ничего не знаю про твою семью. Ты будто её в отдельный ящик убираешь и крышку плотно закрываешь. Почему?

Максим чуть помедлил, потом снял галстук, ослабил узел, будто эта деталь мешала ему говорить. Прошёл к окну, посмотрел на тёмные окна напротив, потом снова на меня.

— Потому что устал, — сказал он прямо, без пафоса. — Устал быть тем, кто всё исправляет. Костя взрослый мужик, а ведёт себя как… ну, ты сама подберёшь слово. Он загорается: «Макс, у меня идея! Мы сделаем миллион!» Начинает какой‑то бизнес, вкладывается, обещает всем подряд, а через полгода всё летит к чертям. И каждый раз одно и то же: «Выручи, это временно».

Глава 11. «Маленький шаг вперёд»

Мы живём уже примерно неделю — и, знаешь, это странно, но мне нравится с ним жить. Не той натянутой «давай притворимся, что всё хорошо» тишиной, а настоящей, спокойной жизнью, где не надо каждую фразу выверять, чтобы никого не задеть. Максим не лезет с советами, не делает вид, что «я тут главный, а ты просто гостья», но при этом в доме всегда есть свежий кофе по утрам, в коридоре незаметно появляется удобная полка для обуви, а если я забываю купить молоко — оно всё равно оказывается в холодильнике. Как будто он просто тихо подставляет плечо, не произнося об этом громких речей.

А началось всё с того, что Максим сам предложил: — Надо закрыть пару вопросов. Во‑первых, забрать твои вещи из старой квартиры. Во‑вторых, купить тебе нормальную одежду на все случаи жизни. Не потому что у тебя нет, а потому что… тебе должно быть удобно выбирать, а не оглядываться.

Я хотела возразить, сказать, что справлюсь сама, что не хочу быть обязанной, но в его голосе не было ни снисхождения, ни желания показать, кто тут главный. Просто констатация факта: «Так будет проще». И я согласилась.

Сначала мы заехали в магазин. Максим держался чуть в стороне, не нависал над примерочной, не тянул вещи с полок, будто ему виднее, что мне пойдёт. Время от времени подкидывал спокойные фразы: «Попробуй то синее — в нём ты будто сама себе нравишься», «Не бери, если чувствуешь, что оно заставляет тебя прятаться». И я вдруг поняла: впервые за долгое время я выбираю не «чтобы не раздражать», не «чтобы Костя не сказал, что это слишком броско», а «чтобы мне было хорошо». В итоге набрали и строгие комплекты для встреч, и удобные платья, и даже один дерзкий костюм цвета морской волны, который я бы раньше ни за что не взяла — он будто кричал: «Посмотри на меня!», а раньше я боялась кричать.

Потом поехали в квартиру Кости. Я старалась не смотреть по сторонам, не цепляться взглядом за привычные углы, будто так могла не впустить старые воспоминания. Но стоило нам войти, как из комнаты вышла мама Кости — Ксения Владимировна. Она оглядела нас с ног до головы так пристально, будто мы пришли не за моими вещами, а чтобы вынести из квартиры всё до последней ложки.

— А, Лера, — произнесла она холодно, будто само моё имя было чем‑то неуместным. — Решила всё‑таки забрать своё? Или заодно прихватишь что‑нибудь из «семейного»?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, как будто я снова та самая девочка, которая боится сказать лишнее слово, чтобы не вызвать бурю. Но Максим даже не дрогнул. Он шагнул чуть вперёд, ровно, без агрессии, но так, что сразу стало ясно: он не позволит меня задеть.

— Мы заберём только то, что принадлежит Лере, — спокойно сказал он. — И сделаем это быстро.

Ксения Владимировна поджала губы, будто хотела ещё что‑то добавить, но, встретив его спокойный взгляд, лишь махнула рукой:

— Делайте что хотите. Только побыстрее.

Мы собрали вещи в коробки — быстро, молча, стараясь не задевать ничего лишнего. Я не трогала старые фото, не пыталась найти какие‑то «доказательства», что я там что‑то значила. Просто складывала свои книги, свои чашки, свои тетради с рецептами — то, что было моим, а не «нашим». И когда выходили, я не обернулась. Не потому что была сильной, а потому что поняла: мне нечего там оставлять, кроме прошлого, а оно и так уже тянулось за мной слишком долго.

А сегодня Таня решила приехать в гости «проверить, как мы уживаемся». Даже звучит смешно: будто я не взрослая женщина, а подросток, которого родители отправили пожить у дяди, и теперь лучшая подруга должна оценить условия.

— Ну, докладывай, — заявила Таня с порога, скидывая кеды и тут же заглядывая во все углы, будто искала следы бытового апокалипсиса. — Где подвох? Где он тебя заставляет мыть посуду по три раза, потому что «у меня свои стандарты»? Где эти его мужские привычки: раскидывать носки и занимать ванную на полтора часа?

Я рассмеялась и махнула рукой:

— Никаких подвохов. Носки не раскидывает. Ванную занимает ровно семь минут — я засекала. Говорит, что в армии приучили: «время — деньги».

Таня остановилась посреди гостиной, прищурилась, будто пыталась уловить какой‑то скрытый сигнал:

— И ты… не злишься? Тебе не кажется, что это слишком… идеально?

— Кажется, — честно призналась я, ставя на стол тарелку с печеньем. — Но знаешь, что самое странное? Это не идеальная картинка, которую он специально для меня строит. Это просто он. Спокойный, собранный, без драмы. И рядом с ним… я тоже становлюсь спокойнее. Как будто мне не нужно всё время быть начеку.

Таня села, взяла печенье, задумчиво его покрутила:

— Ладно. Если он начнёт тебя переделывать — я его сама переделаю. В смысле, проведу воспитательную беседу.

— Договорились, — улыбнулась я.

Мы устроились на кухне: заварили чай, достали ту самую шарлотку, которую я испекла ещё утром, и стали болтать обо всём подряд — о том, как Таня чуть не купила кота, о том, что на работе опять поменяли систему отчётов, о том, что лето будто решило напоследок напомнить о себе и выдало три дня настоящей жары. И в какой‑то момент я вдруг поняла, что впервые за долгое время рассказываю о своей жизни не с привкусом оправдания, не с мыслью «а вдруг она подумает, что я всё делаю неправильно», а просто так — потому что хочется поделиться, и мне не страшно.

И тут дверь открылась. Я даже не вздрогнула — за эту неделю я уже привыкла к тому, как Максим входит: без лишнего шума, но сразу заполняя собой пространство, будто дом становится чуть более «своим», когда он здесь.

— Привет, — сказал он, снимая пиджак и вешая его на крючок. Потом заметил Таню, чуть приподнял бровь, но тут же улыбнулся. — А, вот кто тут устроил внеплановый аудит.

Таня выпрямилась, будто её поймали на чём‑то важном:

— Никакой аудит. Просто… дружеский визит. Контроль благополучия.

Максим хмыкнул, подошёл к холодильнику, достал бутылку воды, сделал глоток и вдруг замер, будто только сейчас вспомнил что‑то важное.

Глава 12. «Не одна»

Я посмотрела на себя в зеркало — и на секунду замерла, будто видела кого‑то чужого. Платье, которое Максим предложил взять, сидело идеально: не слишком вычурно, но так, что в нём хотелось держать спину ровно и не прятать взгляд. Глубокий изумрудный оттенок подчёркивал глаза, а лаконичный крой будто шептал: «Тебе не нужно ничего доказывать — ты уже достаточно хороша».