— Что случилось?

— Костя приехал к Таниному дому… Он там всё разносит.

Не было ни паники, ни долгих объяснений. Максим просто кивнул, резко развернулся и повёл меня к машине — к своему спорткару, чёрному, стремительному, будто созданному для того, чтобы мчаться туда, где всё летит в тартарары.

Мы ехали молча. Я смотрела вперёд, в одну точку, чтобы не видеть, как дрожат руки. Максим вёл машину уверенно, без лишней спешки, но так, что город мелькал за окнами, сливаясь в полосы света и тени.

Когда мы подъехали к дому Тани, у подъезда на скамейке сидел Костя. Он выглядел взъерошенным, злым, каким‑то нелепо маленьким посреди этой обыденной дворовой суеты.

— Сиди пока, — коротко бросил Макс, снял пиджак, аккуратно положил его на сиденье и вышел из машины.

Он подошёл к Косте, и я вдруг отчётливо увидела, насколько они разные. Максим — высокий, широкоплечий, в нём чувствовалась спокойная, уверенная сила, будто он привык держать удар и отвечать за последствия. Костя тоже был ухоженным, следил за собой, регулярно ходил в зал, но сейчас на фоне брата он казался… хрупким. Не физически, а по сути. Тем самым «маменькиным сынком», как однажды с усталой горечью обронил Максим.

Они о чём‑то говорили — я не слышала слов, только видела, как нервно дёргается Костя, как он размахивает руками, будто пытался удержать ускользающий мир. Максим, напротив, стоял спокойно, чуть наклонив голову, будто слушал не слова, а то, что за ними прячется.

А потом всё произошло так быстро, что я даже не успела осознать. Кулак Максима впечатался прямо в лицо Кости. Звук был глухим, резким, и от него у меня внутри всё оборвалось.

Я вылетела из машины, спотыкаясь на каблуках, которые сейчас казались нелепым, неудобным напоминанием о том, что я пыталась выглядеть сильной.

Костя, увидев меня, тут же расправил плечи, будто снова надел маску уверенного, любимого мужчины, и даже попытался шагнуть к Максиму, замахнуться. Это выглядело жалко и смешно одновременно — будто ребёнок пытался напугать взрослого.

Я подошла ближе и встала рядом с Максимом.

— Любимая, вернись в машину, — тихо, но твёрдо сказал Макс.

Я на секунду замерла, не понимая, откуда взялось это «любимая», зачем он это сказал — ведь это была не правда. Но я не стала спорить. Сейчас не время было разбираться в словах.

— Костя, ты зачем пришёл? Я тебе, по‑моему, всё сказала.

— Лерочка, не слушай его! Ты же знаешь, как я тебя люблю, а всё, что тебе наплел Макс про меня — это неправда!

Я посмотрела на Максима: на его сжатых кулаках, на том, как на скулах играют желваки, будто он сдерживает целую бурю. Потом перевела взгляд на Костю.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Максим мне ничего не говорил. Это было моё решение с тобой развестись, и ты знаешь причину.

— Ты же понимаешь, что я не дам тебе так просто со мной развестись! Это спустя столько лет… Я столько лет тебя обеспечивал, кормил, поил, а ты… ты просто неблагодарная…

Договорить ему не дал Максим. Ещё один точный удар — в нос. Я даже не успела ничего сделать, не успела крикнуть «хватит».

— Если ты сейчас же не заткнёшь свой рот, я сам тебе его закрою, — проговорил Максим, и в его голосе не было злости, только холодная, стальная уверенность.

Костя попятился, прижимая ладонь к лицу, из‑под пальцев сочилась кровь. Он посмотрел на меня так, будто я была главной предательницей во вселенной.

— Вы ещё оба пожалеете, — прохрипел он и побежал к своей машине, оставляя за собой только запах бензина, визг шин и звенящую тишину.

А мы с Максимом так и остались стоять у подъезда. Ветер шевелил листья, где‑то наверху хлопнуло окно, кто‑то крикнул: «Всё нормально, расходимся!» — будто пытался вернуть этому двору привычную, спокойную жизнь.

— И что это сейчас было… — прошептала я, всё ещё не в силах поверить, что только что видела, как взрослый, сдержанный Максим дважды ударил брата.

Максим медленно выдохнул, будто сбрасывая напряжение, и посмотрел на меня.

— Это было то, что должно было случиться давно. Он привык, что его слова имеют вес, что он может давить, кричать, ломать двери — и все будут его слушать. Сегодня он увидел, что есть кто‑то, кто не позволит ему так делать.

Я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Но ты же его брат…

— Именно поэтому я знаю, как с ним надо. С ним нельзя по‑хорошему. Он воспринимает мягкость как слабость. А слабость он тут же использует.

Я посмотрела на него — на этого строгого, собранного мужчину, который только что защитил меня не красивыми словами, а делом. И впервые за этот бесконечный день мне захотелось не плакать, а просто выдохнуть.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что. Но это только начало. Теперь он поймёт, что ты не одна. Что у тебя есть защита. И это самое важное.

Из подъезда выбежала Таня, накинув на плечи куртку.

— Лер! Ты в порядке? Я уже думала, придётся самой с ним разбираться!

Я шагнула к подруге, и Таня тут же обняла меня, крепко, по‑настоящему, так, что все слова сразу стали лишними.

Глава 6. «Я сама»

Телефон звякнул в сумке, и я вздрогнула. Костя. Опять. Не «прости», не «я был не прав» — теперь только колючие, злые слова, будто он специально выискивал самые болезненные углы, чтобы ткнуть туда посильнее.

Я не стала доставать телефон. Просто посильнее прижала сумку к себе, словно так могла заглушить эти сообщения, не дать им пробраться внутрь.

— Не смотри, — тихо сказала Таня, накрывая мою руку своей. — Пусть висит. Сегодня он не имеет права портить тебе день.

Я кивнула. Впервые не стала оправдываться, не стала шептать: «Наверное, он просто сейчас на взводе», «Это не он, это стресс». Просто выдохнула и твёрдо произнесла:

— Пусть висит.

Мы обошли торговый центр раза три, не меньше. Я примеряла вещи, которые раньше даже не посмела бы взять: яркое платье с открытой спиной, дерзкие шорты, футболку с нелепой надписью, от которой Таня хохотала так, что на нас оборачивались. Это был не шопинг — это был бунт. Тихий, но упрямый. И с каждым «нет, это слишком» от внутреннего голоса я всё твёрже отвечала: «А сегодня — хочу».

К вечеру ноги гудели, но внутри будто что-то распрямилось, словно долгие месяцы я ходила сгорбившись под тяжестью чужих ожиданий, а теперь наконец смогла выпрямиться. Мы сели на летней веранде — уставшие, взъерошенные, но счастливые от этой маленькой свободы.

— Ну что, Лерчек, за новую жизнь! — Таня подняла стакан с соком, и её глаза светились тем самым упрямством, которое всегда вытаскивало меня из самых тёмных углов.

— Осталось развестись, — тихо, почти шёпотом ответила я, но в этом шёпоте уже не было отчаяния — только спокойная решимость, похожая на твёрдую линию, проведённую на бумаге: назад не сотрёшь.

— И завести новую любовь, — подхватила Таня, подмигнув.

Мы рассмеялись, и этот смех был как глоток воздуха после долгого погружения.

И тут снова звякнул телефон. Я поморщилась, но Таня строго ткнула пальцем в сторону экрана:

— Бери. Если это он — поставим на беззвучный и забудем. А если… ну, вдруг там что-то важное.

На экране светилось имя «Максим». Я вздохнула и поднесла трубку к уху:

— Привет. Что-то известно насчёт развода?

— Привет, — голос Максима звучал спокойно, ровно, без лишней драмы. — А просто так я тебе позвонить не могу?

— Можешь, конечно… Просто раньше ты никогда не звонил.

— Просто раньше ты никогда не разводилась, — ответил он в тон, и в этом не было ни насмешки, ни давления — просто констатация факта, от которой становилось чуть легче. Как будто кто-то вслух признал: да, это большой шаг, и это нормально, что мне сейчас непросто.

— Ладно, — сказал он чуть мягче. — Ты сможешь сегодня подъехать к ресторану «Плаза» в семь вечера?

— Могу… А что там?

— А там буду я. И оденься так, чтобы головы у всех поотлетали. Могу за тобой заехать, я всё равно буду за рулём.