Глава 8. «Я выбираю себя»

Максим довёз меня до дома. Таня уже ждала — и, кажется, даже не пыталась скрыть нетерпение: в глазах читалось: «Ну, выкладывай всё, и по порядку, и с подробностями». Стоило мне только шагнуть через порог, как она схватила меня за руку, потянула к дивану и буквально усадила рядом.

— Ну? Ну! Не тяни! Ты что, серьёзно? Он так и сказал? Прямо: «Давай изобразим пару»? — выпалила она, подавшись вперёд так, будто от моего ответа зависела судьба вселенной.

Я кивнула, и в этом коротком движении вдруг прорвалось всё: и неловкость, и странное облегчение, и даже крошечная гордость, которую я сама боялась назвать вслух.

— Да, — проговорила я чуть тише, чем хотелось, будто боялась спугнуть собственные слова. — Но он ещё сказал, что поможет с кондитерской. Представляешь, он помнит… Я ведь только раз об этом обмолвилась. На том дурацком празднике, когда все смотрели на меня как на ребёнка, который опять про свои кексики болтает.

Таня на секунду замерла, потом медленно выдохнула и вдруг крепко обняла меня — так, что рёбра чуть заныли, но я не отстранилась. Наоборот, прижалась крепче.

— Ага, — пробормотала она, отстраняясь, и хмыкнула, но в этом звуке уже не было прежнего сарказма — скорее, осторожное одобрение, будто она проверяла: не сломаюсь ли я от похвалы. — Это делает его чуть меньше придурком после такого предложения. Но… если ты в нём уверена — я тебя всегда поддержу. Ты же знаешь.

Я улыбнулась — тихо, но искренне. Именно это в Тане и спасало: она не пыталась тут же отговорить, не сыпала страшилками про «а вдруг всё пойдёт не так», не требовала десять раз всё взвесить. Она просто стояла рядом и говорила: «Я с тобой». И от этого становилось легче дышать, будто кто-то незаметно снял с плеч тяжёлый рюкзак.

— Это просто деловой договор, — сказала я, будто пыталась убедить не столько Таню, сколько себя. — Что-то новенькое в моей скучной жизни. Когда я в последний раз делала что-то сумасшедшее?

— Вот именно, — подхватила Таня, снова наклоняясь ко мне, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, от которого у меня всегда появлялось чувство, что горы — это просто холмы, если идти вдвоём. — Иногда «сумасшедшее» — это просто: «Я выбираю себя». Так когда вы договорились съехаться?

— Завтра. Он приедет, поможет с вещами.

Таня приподняла бровь, и я почти увидела, как в её голове проносятся десятки сценариев — от «он тебя похищает» до «это начало великой истории».

— Как у вас всё быстро… А через месяц, глядишь, свадьба.

Я фыркнула, и этот смешок вышел неожиданно звонким, почти свободным.

— Сначала надо развестись, — спокойно ответила я. — Кстати, с этим он тоже помогает.

Мы ещё долго сидели, болтали обо всём и ни о чём: о том, как странно начинать новую главу, когда старая ещё не дописана; о том, что новая жизнь не обязана быть идеальной — главное, чтобы в ней было место для себя. Таня то и дело подливала мне чай, будто хотела, чтобы я согрелась изнутри, а я рассказывала ей про ресторан, про вид с террасы, про то, как Максим сказал про кондитерскую — и с каждым словом мне становилось легче, будто я перекладывала тяжёлые камни из своего рюкзака прямо к её ногам, а она молча их принимала, не морщась, не жалуясь. И в каждом её слове звучало тихое, но твёрдое: «Ты справишься».

На утро начали сборы. Вещей оказалось немного — только то, что купили на днях. Забирать что-то из старой квартиры не хотелось: не столько из-за вещей, сколько из-за воспоминаний, которые к ним липли, как колючки. Я открыла шкаф, провела ладонью по вешалкам — и остановилась. Там висели платья, которые Костя называл «слишком простыми», чашки, которые он ставил не туда, книги, которые я прятала, потому что он говорил, что «это не литература». И вдруг поняла: мне не жаль их оставлять. Мне жаль было бы забрать с собой ту Леру, которая всё это терпела.

Собрались быстро. Я посмотрела на небольшую сумку, на стопку тетрадей с рецептами — и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Это не побег. Это выбор.

Я написала Максиму: «Я готова».

Ответ пришёл почти сразу: «Буду через 30 минут».

У меня мелькнуло странное чувство — лёгкое, почти забытое удивление. Я уже и не помнила, когда Костя писал «приеду к определённому времени» и действительно приезжал ровно тогда, а не с задержкой на час или два, будто эти минуты ничего не стоили. А Максим приехал ровно через тридцать минут. Вот это пунктуальность.

Он поднялся, окинул взглядом мою небольшую сумку и чуть приподнял бровь:

— Это всё?

— Да. Я не забирала вещи от Кости. Тут только то, что я купила после.

Максим чуть кивнул, будто одобряя этот выбор, и в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения — просто спокойное понимание.

— Они тебе и не нужны. Новая жизнь всё-таки. Если потом что-то жалко будет оставить — съездим, заберём. Остальное купим.

— Как скажешь, — тихо ответила я, и впервые в этих словах не было попытки угодить — просто спокойное принятие.

Я попрощалась с Таней. Та, конечно, не удержалась и выдала Максиму целую серию напутствий: «Не обижать», «Беречь», «Если что — сразу звони мне», и ещё пару фраз, от которых Максим едва заметно улыбнулся, но принял всё с серьёзным видом, будто это был официальный кодекс поведения.

Мы вышли из подъезда, сели в машину.

— Прикольная она у тебя, — сказал Максим, имея в виду Таню.

— Самая лучшая, — просто ответила я, глядя, как город медленно просыпается, как солнце ложится на крыши домов, как ветер шевелит листву, будто сам город кивает мне: «Да, ты можешь». И чувствовала, как внутри тихо, но уверенно разгорается что-то новое — не страх, не вина, не ожидание подвоха, а простое, чистое: «Это мой шаг».

И мы поехали — в эту самую новую жизнь.

Глава 9. «Мой новый угол»

Мы приехали в квартиру Максима — ну, точнее, теперь это как будто наша, пусть и фиктивно. Я остановилась в просторном холле и замерла, будто боялась спугнуть это странное ощущение: я здесь, я имею право стоять и смотреть, впитывать каждую деталь. Высокие потолки уходили куда‑то вверх, будто давали больше воздуха, чем положено. Большие окна пропускали мягкий дневной свет, и он ложился на пол ровными квадратами, как будто сам дом говорил: «Тут можно дышать». Лаконичные линии мебели не кричали о роскоши — скорее, шептали о порядке и спокойствии. И ещё этот запах: не чужой, но ещё не свой. Смесь дерева, свежего воздуха и едва уловимой нотки кофе — будто дом был живым и только что проснулся.

— Чувствуй себя как дома. Всё моё — твоё, — сказал Максим, будто это самое обычное дело — отдать половину своего пространства незнакомому человеку.

Я чуть приподняла бровь, стараясь спрятать неловкость за иронией:

— Не боишься говорить такое девушке? Вдруг я начну переставлять твои чашки по фэншуй и заведу кота, который будет спать на твоём любимом кресле?

Максим рассмеялся — легко, без напряжения, и этот смех вдруг стёр часть скованности, которая висела на мне, как тяжёлое пальто.

— После моей бывшей жены мне уже ничего не страшно.

— Оу… А мы так и не познакомились с ней.

— Вот и хорошо, что не познакомились, — отрезал он без злости, скорее с лёгкой усталостью, которая бывает, когда давно поставил точку и не собираешься её стирать.

— А почему развелись, если не секрет, конечно…

Он посмотрел на меня серьёзно, без тени улыбки, и ответил просто:

— Не секрет. Просто она не ты.

На минуту я забыла, как дышать. Слова прозвучали так неожиданно, что внутри всё странно дрогнуло, будто кто‑то осторожно коснулся чего‑то очень хрупкого. Я даже не поняла, комплимент это или просто странная фраза, брошенная между делом.

— В смысле? — выдохнула я, не понимая, шутит он или говорит всерьёз.

— В прямом, — спокойно ответил Максим, будто и не сказал ничего особенного, и прошёл вглубь квартиры, давая мне время прийти в себя.