И я начала рассказывать. Про то, как тесто не хотело подниматься, как я чуть не сожгла первую партию пирожков, как потом всётаки получилось чтото сносное. Рассказывала тихо, подбирая самые обычные, самые спокойные слова, чтобы в них не было ни страха, ни боли, только рутина и маленькие победы.

А за окном постепенно светлело, и день вступал в свои права, будто обещая, что даже в самой тёмной ночи утро обязательно приходит.

Глава 21.

Не знаю, сколько мы так просидели. Время в больнице теряло смысл: минуты растягивались, а часы пролетали незаметно. Мы говорили друг с другом, стараясь не смотреть на неподвижного Дамира, а потом начали рассказывать смешные истории — будто если наговорить достаточно весёлого, он обязательно откроет глаза и посмеется вместе с нами. Максим вспоминал, как в детстве пытался испечь пирог и вместо теста замесил что‑то, похожее на глину. Я рассказывала про случай, когда перепутала соль с сахаром и весь день угощала гостей «солёным» чаем. Дамир не шевелился, но мы всё равно верили, что он слышит, что где‑то там, за этой глухой тишиной, ему хоть чуточку легче от наших голосов.

Потом зашла медсестра — строгая, но не злая, с усталыми, но внимательными глазами.

— Нужно купить пару препаратов, они есть в больничной аптеке, — сказала она, протягивая листок с названиями и дозировками. — Рецепт я оформила, вот он.

Максим тут же поднялся, будто только и ждал повода хоть чем‑то заняться, хоть куда‑то пойти, чтобы не сидеть в этой звенящей тишине.

— Я схожу. Сейчас всё куплю.

Но стоило ему встать, как он покачнулся — совсем чуть‑чуть, на долю секунды, но этого хватило. Лицо посерело, плечи опустились, и вся его собранность рассыпалась, как сухая глина. Он был измотан до предела: не просто устал, а выжат, как тряпка, которую выкручивали слишком долго.

— Ты не дойдёшь до аптеки, не то что обратно, — тихо сказала я, вставая и забирая у него листок. — Я схожу. Ты посиди тут. Если… если вдруг что — ты ему нужен здесь.

Он хотел возразить, открыть рот, чтобы сказать, что справится, но вместо этого просто кивнул. В этом кивке было столько благодарности и бессилия, что у меня защемило в груди.

Я вышла из палаты, быстро нашла аптеку, купила всё по списку. Коробки с лекарствами в руках казались тяжёлыми, хотя весили совсем немного — будто я несла не упаковки, а часть этой невыносимой тяжести, которая давила на всех нас. Идя по коридору обратно, я машинально смотрела по сторонам, цепляясь взглядом за привычные больничные детали: тусклые лампы, облупившуюся краску на стенах, расписание дежурств, приклеенное скотчем. И вдруг заметила Лею.

Её вёл к выходу какой‑то мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с жёсткой, уверенной походкой, будто он точно знал, что делает, и никто не посмеет ему помешать. А Лея шла рядом, едва переставляя ноги, её плечи были опущены, голова наклонена, и когда она повернула лицо, я замерла. Она была вся заплакана: слёзы катились по щекам, смешиваясь с кровью, которая тонкой струйкой стекала из носа. В этом было что‑то настолько неправильное, настолько пугающее, что мир на секунду перестал существовать. Остались только я, Лея и эта кровь.

— Лея! А ты что тут?! — крикнула я, сама не узнавая свой голос — он был чужим, резким, надломленным.

Она обернулась. В её глазах мелькнул такой ужас, что меня будто ударило током. Она попыталась вырваться, дёрнулась в сторону, но мужчина крепко держал её за локоть, почти вдавливая пальцы в кожу.

Дальше всё смешалось в один сплошной, оглушающий поток. Я уже не помню, что именно кричала — какие‑то обрывки слов, бессвязные, отчаянные: «Помогите! Кто‑нибудь! Держите его!» — и одновременно набирала Максима, пальцы скользили по экрану, будто были чужими.

— Он её уводит, Максим, быстрее! — прокричала я в трубку, чувствуя, как слёзы заливают глаза, мешая видеть, мешая дышать. — Лея, стой! Держись!

Лея снова рванулась, на этот раз сильнее, и на секунду ей удалось вырваться. И в этот момент появился Максим. Она метнулась ко мне, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, будто каждая секунда была на вес золота.

Он вылетел из дверей отделения, бледный, с искажённым от ярости и страха лицом, и бросился вперёд. Всё произошло за считанные минуты — мгновения, растянувшиеся на целую вечность. Лея бежала ко мне, я распахнула руки, ловя её, прижимая к себе так крепко, будто могла защитить от всего мира.

А потом раздался звук удара — резкий, глухой, от которого у меня внутри всё оборвалось. Ещё один удар, крики, чьи‑то голоса, топот ног по линолеуму. Кто‑то кричал: «Стойте!», «Не трогайте!», «Вызовите полицию!».

Мужчина, который уводил Лею, пошатнулся, потом рухнул на пол — рядом с ним оказался охранник, а за ним уже бежали люди в форме. Полицейские действовали быстро, чётко, без лишних слов, но в этой чёткости было столько напряжения, что воздух звенел.

Лею тут же подхватил врач, увёл в сторону, начал что‑то спрашивать, осматривать, и я видела только её бледное лицо, её дрожащие руки, прижатые к груди.

А я бежала к Максиму. Он стоял, тяжело дыша, с расширенными глазами, будто только сейчас осознавая, что всё кончилось, что Лея в безопасности, что мы все ещё здесь, живые, хоть и разбитые. Я врезалась в него, обхватила руками, уткнулась лицом в плечо, и он обнял меня в ответ, крепко, до хруста в рёбрах, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, весь этот кошмар вернётся.

— Она в порядке, — прошептал он, сам себе не веря. — Она в порядке…

— Да, — ответила я, глотая слёзы. — Она в порядке.

И пусть это звучало как самообман, в ту минуту мне отчаянно хотелось в это верить.

Глава 22. Максим

Я сидел у кровати Дамира и смотрел на него, будто мог силой воли заставить его очнуться. Его ровное, почти незаметное дыхание и эта неестественная неподвижность давили сильнее любых слов. Мы с Лерой пытались говорить о пустяках — вспоминали смешные истории, чтобы разогнать тишину. Слова звучали чужими, но Лера слушала, иногда даже улыбалась, и от этого становилось чуть легче.

Когда зашла медсестра и протянула список лекарств, я вскочил — мне нужно было хоть что-то делать, куда-то идти, быть полезным. Но стоило подняться, как пол будто качнулся, в глазах потемнело. Хотел сказать, что справлюсь, что сам всё куплю, но не смог. Лера забрала листок, посмотрела на меня спокойно и твёрдо:

— Ты не дойдёшь до аптеки, не то что обратно. Я схожу. Ты посиди тут. Если вдруг что — ты ему нужен здесь.

Я только кивнул. В этом кивке было столько бессилия, что стало стыдно, но Лера не заметила или сделала вид, что не заметила. Она ушла, а я снова сел на стул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и уставился на Дамира.

Время тянулось невыносимо медленно. Я вздрагивал от каждого звука в коридоре, прислушивался к шагам, к скрипу дверей, ждал хоть какой-то новости. А потом услышал крик.

Он ударил по нервам, как разряд тока. Я не сразу понял, что это кричит Лера, не сразу сообразил, о чём она кричит. В голове мелькнуло только одно: «Лея». И я сорвался с места, не чувствуя ни усталости, ни слабости — только ледяной страх, который гнал вперёд.

Коридор казался бесконечным. Я видел, как Лея вырывается, как бежит ко мне, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Видел, как Лера раскинула руки, чтобы поймать её, прижать к себе. А потом всё смешалось: удар, рывок, крики, топот. Я врезался в того мужчину, не помня себя, не чувствуя ничего, кроме ярости. Ещё один удар — и он пошатнулся, потом рухнул. Рядом мелькнули люди в форме, кто-то кричал, кто-то хватал за руку, но я не чувствовал этого. Всё, что имело значение, — это Лея.

Её тут же подхватил врач, увёл в сторону. Я видел только её бледное лицо, её дрожащие руки. Хотелось броситься следом, схватить того человека снова — за то, что посмел к ней прикоснуться. Но вместо этого я стоял, тяжело дыша, и пытался собрать себя по кусочкам.