— А можно я с тобой? Я побуду с Леей, — тут же сказала она, будто боялась, что я скажу «нет» и оставлю её дома, снова одну.

Я улыбнулся. Вообще, после этой новости я будто оживился — не от радости даже, а от того, что теперь можно было не просто ждать, а действовать.

— Конечно. Собирайся, поехали.

Мы быстро собрались. Лера накинула куртку, схватила сумку, будто боялась опоздать, будто если мы задержимся хоть на минуту, что-то важное исчезнет. По дороге она почти не говорила, только иногда сжимала мою руку, и я понимал: ей нужно было чувствовать, что я рядом, что мы делаем это вместе.

Когда мы приехали, Лея уже сидела в коридоре — я сразу её заметил. Она выглядела так, будто пыталась держаться ровно, но внутри всё дрожало. Рядом с ней на скамейке лежала смятая салфетка, которую она то сжимала, то расправляла.

Лея подняла глаза, когда мы подошли, и в них было столько облегчения, что мне стало немного больно — потому что я слишком хорошо знал, каково это: сидеть и ждать, когда кто-то откроет глаза.

— Привет, — тихо сказала Лера, подходя к ней и садясь рядом. — Как ты?

Лея слабо улыбнулась, но улыбка вышла дрожащей.

— Нормально. Тут приходила Милана… Она заходила к Дамиру, сказала, что беременна. Потом начала оправдываться, что помогала Дмитрию, что у неё не было выбора… Но быстро ушла. Я даже не успела ничего сказать.

Лера взяла её за руку, крепко, без лишних слов.

— Ты не обязана это держать в себе. Если хочешь просто выговориться — я здесь.

Я видел, в каком состоянии Лея. Она держалась из последних сил, и мне нужно было, чтобы она сейчас просто выдохнула.

— Лера, отвези её домой, ладно? Пусть она отдохнёт. А мне нужно поговорить с Дамиром, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без давления.

Лея тут же вскинула голову.

— Нет, я не хочу домой. Я должна быть здесь.

Но Лера умеет уговаривать. И стоять на своём.

«Моя девочка», — подумал я про себя, глядя на Леру. В этой простой фразе было столько тепла и силы, что даже воздух вокруг будто становился спокойнее.

Лея помолчала, будто взвешивала каждое слово, потом медленно кивнула.

— Ладно. Только… если он спросит про меня, скажи, что я не бросила. Просто… мне нужно немного воздуха.

— Скажу, — улыбнулся я. — Всё будет хорошо.

Они уехали вместе — Лея и Лера. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом коридора, и на душе стало чуть легче: пусть хоть кто-то сейчас будет не один.

Я зашёл в палату. Дамир лежал с закрытыми глазами, и на секунду у меня внутри всё сжалось — а вдруг это была ошибка, вдруг он снова ушёл в эту тёмную тишину. Но тут он чуть приоткрыл глаза, посмотрел на меня, и уголки его губ едва заметно дрогнули.

Глава 26. «Точка» (от лица Максима)

Я знал, где Костя. Мама названивала без остановки, будто надеялась, что я по-прежнему тот старший брат, который обязан всё разрулить, обязан закрыть глаза, обязан снова подставить плечо, даже если оно уже в рубцах от его ошибок. В её голосе была эта привычная смесь вины и надежды: «Он просто запутался… Ты же видишь, как ему тяжело…»

Я не стал ничего объяснять, только коротко бросил: «Разберусь» — и положил трубку. Не потому, что хотел её успокоить, а потому, что не мог больше слушать эту бесконечную попытку сделать из меня спасателя.

По дороге к нему я старался не думать ни о Лере, ни о том, как она стояла, вжавшись в стену, ни о том, что её пальцы дрожали, когда она писала мне то сообщение. Если я начну об этом думать прямо сейчас — я просто не смогу говорить с ним спокойно. А мне нужно было именно поговорить. Поставить точку так, чтобы он её услышал, а не пропустил мимо ушей, как все мои предыдущие предупреждения.

На этаже было тихо, только где‑то за стеной щёлкал телевизор, будто кто-то бесцельно листал каналы. Я остановился у двери, прислушался. Тишина. Дверь оказалась не заперта — просто поддалась под рукой с тихим скрипом, как будто и не должна была никого останавливать.

Внутри царил полумрак: шторы были задёрнуты, будто он пытался спрятать квартиру от дневного света, от мира, от самого себя. На полу валялись скомканные вещи, на столе — пустые бутылки и тарелка с засохшими остатками еды. А на диване, развалившись, спал Костя. И в этой картине было не столько отчаяние, сколько привычное ему небрежение: будто если не замечать беспорядок, то и жизнь не разваливается.

Я подошёл и без церемоний толкнул его в плечо.

— Костян, вставай.

Он дёрнулся, приоткрыл один глаз, поморщился, будто свет резал ему зрачки даже в этой полутьме.

— Макс, свали, не в состоянии я сейчас разговаривать.

В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Не злость — усталость. Та самая, которая приходит, когда ты столько раз пытался достучаться, что голос уже садится, а стены только становятся толще.

— Вставай давай. Как ко мне домой вламываться — ты в состоянии, а отвечать за поступки — вдруг не в состоянии?

Костя сел на диване, провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя остатки сна, и на секунду в нём мелькнула прежняя уверенность — та самая, с которой он привык всё решать силой и напором.

— Она меня выгнала… Но это пока.

Эти слова ударили не по гордости, а по самому простому и важному: по моему желанию защитить то, что мне дорого.

— Что значит «пока»? — мой голос звучал ровно, но в нём уже звенела сталь.

— Она просто решила поиграть в самостоятельную, но ты же её знаешь, она всё равно вернётся. Она не сможет без меня.

Я резко наклонился вперёд, упёрся ладонью в спинку дивана так, что Костя невольно отшатнулся. Мне не нужно было его пугать — мне нужно было, чтобы он перестал играть в эту игру, где Лера всегда была частью его сценария.

— Ты вообще её не знаешь, Кость. Она ушла насовсем. И я сделаю всё, чтобы у неё и мысли не было вернуться к тебе.

Он резко вскинул голову, в глазах мелькнуло что‑то колючее, обиженное.

— Я так и знал, что это ты её настраиваешь против. Отомстить решил? Это за Дашку свою? Так она сама на меня прыгала, я что, виноват, что не смог удовлетворить свою жену, что она за помощью ко мне пришла?

Я даже не шелохнулся. Смотрел на него и понимал: он сам верит в эту версию, потому что она единственная, которая позволяет ему не чувствовать себя виноватым. И от этого становилось не столько злее, сколько горче.

— Мне плевать на то, что у вас было с Дашей. Это было в прошлом. И пусть там и остаётся. Сейчас речь не про Дашу. Речь про Леру. Ты вломился к нам в квартиру. Ты напугал её до такой степени, что она стояла, вжавшись в шкаф, и боялась даже выдохнуть. Ты понимаешь, что это не «просто зашёл, просто поговорил»?

Костя отвернулся, уставился в угол, где на полке пылилась старая фотография в рамке. На ней мы были втроём: я, он и мама, ещё тогда, когда слово «семья» не было для него пустым звуком.

— Да я не хотел… Просто нервы сдали. Она всё рушит, понимаешь? Всё, к чему я шёл. У меня только начала налаживаться жизнь. Бизнес шёл в гору, я налаживал контакты с инвесторами.

Я выдохнул, стараясь удержать этот ровный тон, который сейчас был важнее любых криков.

— Не надо сваливать свои проблемы на неё. Лера не рушила твою жизнь. Ты сам её рушил каждый раз, когда изменял ей, когда давил на неё вместо поддержки. Ты всё сам разрушил, Кость. Я тебя с самого начала предупреждал: если Лера сама захочет уйти от тебя — я её обратно не отпущу. И не потому что мщу, а потому что люблю её. Мне плевать на то, что ты хочешь, мне важно то, что хочет она. А она хочет свободы от тебя.

Он хотел что‑то сказать, снова метнуть в меня колючую фразу, но я не дал ему этого сделать. Шагнул ближе, и в этом движении была не угроза, а твёрдость, которую невозможно игнорировать.

— Лера теперь со мной. Она под моей защитой. Она не одна, и никто больше не будет её пугать. Ты слышишь меня? Никто.

Костя открыл рот, чтобы огрызнуться, но вместо этого только сжал кулаки, будто искал, за что зацепиться, чтобы не рассыпаться.