А потом ко мне подбежала Лера. Она врезалась в меня, обхватила руками, уткнулась лицом в плечо, и только в этот момент я понял, что снова могу дышать. Её тепло понемногу растапливало тот лёд, который сковал меня.

— Она в порядке, — прошептал я, скорее чтобы убедить самого себя. — Она в порядке…

— Да, — ответила Лера, глотая слёзы. — Она в порядке.

Мы стояли у стены, пока полицейские задавали вопросы, пока охранник что-то объяснял. Я сжимал кулаки, чувствуя, как внутри всё ещё кипит ярость, и понимал: если не найду способ её усмирить, она меня сожжёт.

Когда врач вышла из смотровой и сказала, что с Леей всё будет в порядке, я выдохнул так, будто до этого момента не дышал вовсе. Плечи опустились, сбрасывая хоть часть груза. Но из памяти никак не стирался тот ужас в её глазах — такой, который невозможно забыть.

Я пошёл по коридору, не зная куда, просто чтобы не стоять на месте. Остановился у окна, уставился на серый двор, на одинокий куст, на урну — на всё то, что было таким обычным, будто ничего не случилось. И это несоответствие резало по живому.

— Знаешь, что самое страшное? — выдавил я, не оборачиваясь. — Не боль. Не кровь. А то, что ты думаешь: «Я же всё делаю правильно. Я же стараюсь. Почему я не могу просто уберечь тех, кто мне дорог?»

Лера встала рядом, плечом к плечу. От этого стало чуть легче — не потому что страх ушёл, а потому что я больше не был один на один с ним.

Когда мы вернулись к Дамиру. Он лежал всё так же неподвижно. Я сел на свой стул, положил локти на колени и просто смотрел на него.

— Держись, друг, — тихо сказал я, будто он мог меня услышать. — Держись. Тут без тебя никак.

Лера достала термос, налила остывший чай в пластиковый стаканчик, протянула мне. Я взял, сделал глоток — чай был вкусным, тело требовало хоть какой-то опоры.

И где-то в этой тишине начало прорастать новое чувство — не спокойствие, но готовность держаться столько, сколько потребуется. Пока мы рядом, пока мы держим друг друга, есть шанс, что всё будет хорошо.

Глава 23. «Тонкая ниточка»

Максим сейчас весь погружён в эту бесконечную гонку: дни сливаются в один — больница, полиция, разговоры со следователями. Он не может допустить, чтобы у Дмитрия появился хоть малейший шанс выйти на свободу. Максим ездит, договаривается, требует, проверяет каждую деталь — и делает это так, будто от этого зависит не только справедливость, а сама ткань мира, которую сейчас так легко порвать. Домой он приезжает редко, и в эти короткие минуты между бессонными ночами в нём столько усталости, что она кажется почти осязаемой, тяжёлой, как мокрая ткань.

Мы уже несколько дней чередуемся в больнице, не оставляя Лею одну ни на минуту. Дамир по-прежнему лежит неподвижно, и эта тишина вокруг него давит сильнее любых криков. Я смотрю на них обоих — на Дамира с его упрямым молчанием, на маленькую Лею, которая, даже не приходя в себя, будто держится за жизнь всеми силами, — и вдруг осознаю, как мне не хватает Максима. Не просто его присутствия, а его спокойной уверенности, того, как он умеет одним словом снять лишнее напряжение, как будто отодвигает шторку, и становится чуть светлее.

И тут меня накрывает другой страх — острый, колючий: я боюсь потерять Максима. Боюсь, что эта бесконечная усталость, эта тяжесть, которую он тащит на себе, однажды станет слишком большой, и он просто исчезнет — не физически, а внутри, уйдёт туда, куда мне не дотянуться. Но признаться в этом я не могу. Потому что я официально всё ещё замужем. И начинать отношения, давать им хоть какое-то имя, когда развод ещё не завершён, кажется мне неправильным, почти предательским.

Хотя тихий голос в голове язвительно шепчет: «А Косте можно всё. Он ведь не оглядывается на правила».

Кстати, о Косте. За всей этой суматохой, за бесконечными дежурствами, звонками, разговорами с врачами я совсем забыла и про него, и про тот звонок его мамы. Но Костя сам решил напомнить о себе.

Я уже ложилась спать, пытаясь хоть ненадолго выключить этот бешеный поток мыслей. Телефон лежал в спальне, и я даже не пошла его брать: знала, что если увижу ещё одно сообщение, ещё одну строчку, то не смогу остановиться. Максим написал: «Всё ещё в больнице. Не жди, ложись спать». И в этих простых словах было столько тяжести, столько «я справлюсь, ты не беспокойся», что мне захотелось просто схватить куртку и приехать к нему, хоть постоять рядом, хоть молча подержать за руку.

Но не успела я закрыть глаза, как раздался требовательный звонок в дверь. Резкий, настойчивый, будто кто-то хотел не просто сообщить о себе, а ворваться внутрь. Я вздрогнула, сердце ухнуло вниз. В квартире было тихо, и этот звонок звучал особенно громко, почти агрессивно. Он не прекращался.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок — и похолодела. Там стоял Костя. Вернее, не стоял, а почти висел на дверной ручке, тяжело опираясь на косяк. По тому, как он покачивался, как заплетались его движения, я сразу поняла: он пьян.

— Кость, уходи, — прошептала я, хотя знала, что он не услышит сквозь дверь.

— Нет, Лера, мы поговорим, и я уйду. Открой.

— Костя…

— Я не уйду, пока не поговорим. Соседи полицию вызовут? Пусть вызывают. Мне всё равно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается паника.

— Костя, ты пугаешь меня. Уходи.

Тогда он начал бить по двери. Не кулаками, а скорее плечом, всем своим весом, будто хотел не столько сломать дверь, сколько выплеснуть эту дикую, неуправляемую энергию. Звук был глухим, тяжёлым, и от него по коже бежали мурашки. Я никогда не видела его в таком состоянии. Никогда не думала, что этот парень, с которым мы когда‑то вместе смеялись над глупыми шутками, может быть таким чужим и пугающим.

Потом звук резко прекратился. Я замерла, прислушиваясь, боясь даже дышать. На секунду показалось, что он ушёл. Но тут щёлкнул замок, и дверь распахнулась.

— К‑как ты открыл дверь? — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из‑под ног.

— А чему ты удивляешься? Это квартира моего брата, — пьяно ухмыльнулся Костя, и в этой ухмылке не было ничего весёлого, только горечь и злость. — Ты правда думала, что сможешь вот так просто от меня уйти?

— Костя, ты пьян. Я не хочу с тобой разговаривать. Мы уже всё решили. Мы почти разведены. Что ты от меня хочешь?

Он шагнул внутрь, закрывая за собой дверь, и этот тихий щелчок прозвучал как приговор.

— Чего я хочу… Знаешь, что меня бесит больше всего? Что ты ушла к нему. Почему к нему, Лер? Почему всё всегда ему?

Костя вдруг рассмеялся, но смех вышел хриплым, надломленным, и от этого стало ещё страшнее.

Я проклинала себя за то, что оставила телефон в спальне. Даже если бы я закричала, никто бы не услышал за толстыми стенами. А вход в комнату перегородил Костя, и подходить к нему, пытаться проскочить мимо, у меня не было ни сил, ни желания. Я не знала, чего от него ожидать в эту минуту.

Я попятилась, пока не упёрлась спиной в стену. Сердце колотилось где‑то в горле, перекрывая дыхание. Я смотрела на Костю и не узнавала его: в этом пьяном, перекошенном лице не было ничего от того парня, с которым я когда‑то делила пиццу и строила планы на лето.

— Костя, хватит, — голос у меня дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Ты пугаешь меня. Просто сядь, выдохни. Или уходи. Но не стой вот так.

Он не сел. Вместо этого шагнул ближе, качнулся, будто пол под ним ходил ходуном, и упёрся ладонью в стену рядом с моей головой.

— Ты всегда всё решаешь, Лер, — прошипел он, и от него пахло спиртным и какой‑то чужой, неприятной горечью. — Всегда знаешь, как правильно. Развод, квартира, «мы всё обсудили». А кто спросил меня? Кто вообще подумал, что мне тоже больно?

Я горько усмехнулась, и в этой усмешке не было веселья — только усталость, накопленная за семь долгих лет.

— Ты говоришь про боль, Костя, но за все эти семь лет ты так и не научился меня слышать. Тебя интересовал только ты сам. Твои планы, твои обиды, твои «мне надо». А когда я пыталась рассказать, что со мной происходит, ты отмахивался: «Да ладно, ерунда, не усложняй». Ты даже не пытался заглянуть дальше моего «всё нормально».