— Вот и правильно, — кивнул Дамир и снова налил — но совсем чуть‑чуть, на донышко. — А теперь давай про работу. Пять минут отвлечённости тебе не повредит. А потом снова будешь героем драмы.

День пролетел быстро. Домой я приехал поздно. В квартире было темно, только тонкая полоска света пробивалась из‑под двери кухни. Я тихо поставил портфель у входа, прислушался к тишине — такой особенной, когда дом не пуст, а просто спит.

Заглянул на кухню: на столе под фольгой — тёплый ужин, рядом записка, написанная торопливым, но узнаваемым почерком Леры: «Не ждала, что так поздно. Но если вдруг вернёшься голодным — я разогрела».

Я замер, держа записку между пальцами, и вдруг почувствовал, как из груди уходит последний тяжёлый ком. Она не злилась. Или злилась, но не настолько, чтобы оставить меня без ужина. Или делала вид, что ничего не произошло, — но даже этот вид был лучше, чем пустота.

Я убрал всё со стола в холодильник, аккуратно сложил фольгу, поставил тарелку в раковину — и на секунду задержал ладонь на краю столешницы, будто хотел удержать это ощущение: дом, забота, хрупкое «мы», которое ещё не рассыпалось.

Потом заглянул в комнату Леры. Она спала, свернувшись калачиком, одна прядь упала на лицо, и я, не входя, тихо поправил её через приоткрытую дверь — так, чтобы не разбудить, просто чтобы ей было удобнее. Её дыхание было ровным, спокойным, и от этого у меня самого будто что‑то встало на место.

Вернувшись в свою комнату, я снял пиджак, ослабил узел галстука и сел на край кровати, глядя в темноту. Телефон тихо пискнул — сообщение от Дамира: «Завтра в 10 совещание. И не думай, что я не заметил, как ты отлынивал от обсуждения бюджета. Держи фокус».

Я слабо улыбнулся и напечатал: «Ок. И спасибо. За сегодня».

Дамир ответил почти сразу: «Не благодари. Просто не делай глупостей. Завтра разберёшься».

Я отложил телефон, лёг, не раздеваясь, и закрыл глаза. Усталость накатывала тяжёлой волной, но в голове уже не крутились злые фразы, не щёлкали обидные слова. Вместо этого там тихо звучало: «Но если вдруг вернёшься голодным — я разогрела». И этого было достаточно, чтобы сегодня просто выдохнуть.

Глава 17. «Не одна»

Я смотрела на экран телефона, перечитывая своё сообщение в третий раз: «Еду встретиться с Костей, он что‑то хочет обсудить насчёт развода». Пальцы чуть подрагивали, будто сами хотели нажать «Удалить». Но я не нажала. Просто сунула телефон в карман, выдохнула и пошла к выходу.

Последние пару дней Максим будто специально выстроил между нами невидимую стену: приходил поздно, уходил рано, а когда мы всё‑таки сталкивались на кухне, всё сводилось к коротким, почти дежурным фразам. Вчера он позвонил — и то не мне, а по делу: сухо, по‑деловому, будто читал отчёт. «Костик тянет время, но наш юрист с этим разбирается. Держи дистанцию, не давай ему давить». И всё. Ни «как ты?», ни «я скучаю», ни даже «береги себя».

И вот Костя вдруг объявился: «Если приедешь, я не буду препятствовать разводу». Как будто делал мне одолжение. Как будто это он жертва, а не я, которая последнее время училась снова дышать без его постоянных упрёков и холодных взглядов.

«Не буду ему звонить, — решила я, застёгивая пальто у зеркала. Волосы легли неаккуратно, я раздражённо поправила прядь. — Если Максим со мной нормально не разговаривает, то и я не буду оправдываться».

Кафе, в котором назначил встречу Костя, было из тех, где всё слишком правильное: белые скатерти, приглушённый свет, официанты говорили шёпотом. Я пришла первой, села у окна, чтобы видеть вход.

Костя вошёл ровно через пять минут. Не опоздал, не заставил ждать — и от этого стало ещё непривычнее. Он выглядел… обычным. Слишком обычным. В том же пальто, что и раньше, с той же привычкой поправлять воротник, будто ему всё время тесно.

— Привет, — сказал он, садясь напротив, и чуть наклонил голову, будто хотел рассмотреть меня, как старую фотографию. — Ты красивая. Даже сейчас.

Я сжала пальцы под столом, чтобы не выдать дрожь.

— Не надо комплиментов, Костя. Ты сказал, что не будешь препятствовать разводу, если я приеду. Я приехала.

Он помолчал, будто взвешивал каждое слово.

— Прости, — вдруг выдохнул он. — Прости, что тянул. Юрист твой… он давит, да. Но я просто… не знал, как всё отпустить.

Я чуть приподняла брови. Это было первое извинение за долгое время. И оно прозвучало не как попытка загладить вину, а как признание поражения.

— Спасибо, что сказал, — тихо ответила я. — Но мне не нужно твоё прощение. Мне нужно, чтобы ты просто подписал бумаги.

Костя горько усмехнулся.

— Ты стала такой… жёсткой. Раньше ты бы сначала выслушала, потом уже решала.

— Раньше я много чего делала, потому что боялась тебя обидеть. Теперь я боюсь только одного — снова потерять себя.

Он откинулся на спинку стула, будто эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.

— Ладно, — процедил он, и в голосе вдруг прорезалась прежняя жёсткость. — Допустим, я подпишу. Но ты должна понимать: я делаю это не потому, что мне всё равно. Я делаю это, потому что ты так хочешь. Но не думай, что я просто сдамся и уйду. Если ты вдруг одумаешься…

— Костя, — я подалась вперёд, и голос мой стал твёрдым, как лезвие, — я не «одумаюсь». Я хочу развода. Точка.

В этот момент его лицо изменилось. Из виноватого, почти растерянного оно стало холодным, чужим.

— Знаешь, ты так быстро нашла себе… Хотя и не ходила, не искала, а с братом моим решила мне изменять — даже смешно. Максим этот… Думаешь, он с тобой из‑за тебя? Да он просто любит побеждать. Ему нравится, что ты была моей, а теперь ты с ним. Для него это трофей.

Слова ударили точно в то место, где у меня до сих пор ныла старая рана. Я хотела ответить резко, хотела сказать, что это неправда, но горло будто перехватило.

— Не смей! — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы злости. — Это ты мне ходил и изменял направо и налево. Так что не смей говорить о том, чего не знаешь.

— А что я не знаю? Что он с тобой, чтобы отомстить мне? Что он тобой поиграется и бросит? Так все вокруг это видят, Лера. Все, кроме тебя.

Я встала, хватая сумку; пальцы скользили по ремню, будто я не могла его поймать.

— Я ухожу. Если хочешь не препятствовать — подпиши бумаги. Если нет — пусть решает суд.

Костя тоже поднялся, и в его глазах мелькнуло что‑то жёсткое, почти хищное.

— Сядь, — резко сказал он. — Мы ещё не закончили.

— Закончили, — твёрдо ответила я, но голос предательски дрогнул.

И в этот момент дверь кафе открылась, и вошёл Максим.

Не спеша, не оглядываясь, будто он знал, куда идёт и зачем. В его походке не было злости — была уверенность. Он остановился у столика, посмотрел сначала на Костю, потом на меня, и в этом взгляде было столько спокойствия, что мне вдруг стало не так страшно.

— Кажется, тут разговор зашёл не туда, — спокойно произнёс Максим, не повышая голоса. — Лера, ты готова? Если да — мы уходим.

Костя фыркнул, будто пытался вернуть себе контроль.

— О, защитник. Пришёл спасать даму? А может, она не хочет, чтобы её спасали.

Максим даже не посмотрел на него.

— Лера, — снова сказал он чуть мягче, — ты готова?

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Просто кивнула, и этого было достаточно.

Максим протянул руку — не чтобы схватить, не чтобы утащить, а чтобы дать опору. И я вцепилась в неё, как в спасательный круг.

Мы вышли из кафе, и только на улице, когда дверь захлопнулась за нами, я наконец смогла вдохнуть. Холодный воздух обжёг лёгкие, но это было хорошо — это было настоящее.

— Прости, что не позвонил раньше, — тихо сказал Максим, не отпуская моей руки. — Был на встрече, потом разбирался с юристом. Костик действительно тянул время, но теперь мы это остановим.

— Ты… ты всё знал?

— Знал, что он объявится. Знал, что будет давить. Поэтому и попросил юриста действовать жёстче. А сюда я приехал, потому что… — он на секунду запнулся, будто подбирал слова, которые не звучали бы как оправдание, — потому что не хотел, чтобы ты с этим разбиралась одна.