Раз. Другой.

— Только этого не хватало.

Я поднялась. Лампа погасла. В темноте что-то звякнуло. Тихо. Совсем рядом. Как маленький дверной колокольчик. Я замерла.

— Что за...

Свет вернулся. Только кухни больше не было.

Первым я почувствовала холод. Вторым — дождь. Крупная капля упала мне прямо на нос. Я подняла голову, надо мной было чёрное небо. Я стояла посреди незнакомой улицы босиком. В домашней футболке, с ключом в одной руке и чайной ложкой в другой. Несколько секунд я просто смотрела перед собой.

Каменная мостовая блестела после дождя. По обеим сторонам улицы стояли узкие дома с высокими окнами и островерхими крышами. Над дверями покачивались вывески. Ни одной машины, ни одного фонаря, похожего на электрический. Вместо них вдоль улицы горели большие круглые светильники из чего-то оранжевого.

Я прищурилась. Тыквы. Самые настоящие тыквы, а внутри каждой горел золотистый огонь. По мостовой проехала закрытая повозка без лошади. Я медленно опустила ложку.

— Так. Наверное, это сон.

Очень качественный. С детализацией. И мужчиной в длинном пальто, который прошёл мимо, посмотрел на меня, остановился и снова посмотрел. Я улыбнулась.

— Даже во сне выгляжу подозрительно.

Где-то пробили часы. Я сжала ключ и только тогда заметила дверь. Она находилась прямо передо мной. Тёмно-зелёная, с облупившейся краской и маленьким круглым окошком. Над ней висела выцветшая деревянная вывеска. Часть букв исчезла, но оставшиеся я почему-то могла прочитать.

ТЫКВЕННАЯ ЛАВКА

А ниже едва различимо:

ГОСПОЖИ БРАУН

У меня пересохло во рту.

— Нет.

Дождь усилился.

— Даже не думай.

Где-то в конце улицы послышались шаги. Я понятия не имела, где нахожусь. У меня не было телефона, обуви, денег и документов. Зато почему-то была чайная ложка и ключ от двери. По крайней мере я надеялась, что от неё.

Я поднялась на одну ступеньку. Потом на вторую. Под навесом было сухо. Рядом с дверью висела маленькая металлическая табличка. Я стёрла с неё мокрые листья. На табличке оказалась выгравирована чашка. Та самая. С семью полосками пара.

Я вставила ключ в замок. Он подошёл идеально. Повернулся один раз, затем второй. За дверью что-то щёлкнуло.

А потом оттуда совершенно отчётливо донёсся женский голос:

— Наконец-то.

Я отпустила ключ. За дверью стало тихо. Несколько секунд я не двигалась, внутри было темно.

— Есть кто-нибудь?

Тишина.

Я уже решила, что мне показалось. И тогда в глубине лавки один за другим зажглись семь маленьких оранжевых огоньков.

Первый.

Второй.

Третий.

Четвёртый.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

А ключ в моей руке стал тёплым.

Если бы в тот момент меня спросили, что именно заставило меня всё-таки открыть дверь — любопытство, холод или обыкновенное нежелание оставаться босиком под дождём посреди незнакомого города, — я, пожалуй, выбрала бы последнее.

Любопытство звучало слишком легкомысленно, а признавать, что происходящее начало меня пугать, не хотелось даже самой себе.

Ключ всё ещё оставался тёплым. Не горячим настолько, чтобы обжечь ладонь, но и не просто согретым пальцами; металл словно хранил внутри собственное ровное тепло, совершенно не соответствующее сырой октябрьской ночи. За круглым окошком двери снова царила темнота.

Семь огней, которые зажглись там мгновение назад, исчезли, и теперь я уже не была уверена, что действительно их видела. После рабочего дня, дождя, пустого желудка и старого какао из подозрительной лавки человеческое воображение, вероятно, способно преподнести своему владельцу немало сюрпризов.

Я пошевелила пальцами ног на ледяном камне и взялась за дверную ручку.

— Если там кто-нибудь есть, предупреждаю: у меня ложка.

Шутка получилась не слишком убедительной даже для меня. Дверь открылась с неожиданной лёгкостью. В лицо дохнуло сухим воздухом, в котором смешались запахи дерева, пыли, пряностей и чего-то едва уловимо сладкого. Я сделала осторожный шаг через порог и почти сразу остановилась, потому что снаружи лавка казалась маленькой, зажатой между соседними домами, а внутри пространство уходило гораздо дальше, чем позволяло предположить расстояние между фасадами.

За моей спиной ветер с силой толкнул дверь, что та захлопнулась. Я резко обернулась и дёрнула ручку. Дверь открылась и за ней по-прежнему лежала мокрая улица, светились тыквенные фонари, по мостовой бежали ручейки дождевой воды, а вдали двигались несколько человеческих фигур.

По крайней мере, меня не заперли.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, давая глазам привыкнуть к темноте. Через несколько секунд помещение начало приобретать очертания. Слева тянулся длинный деревянный прилавок, покрытый таким слоем пыли, что на нём можно было писать пальцем. За ним стояли полки с банками, бутылочками и пузатыми керамическими горшками; большая часть была пустой, однако в некоторых сохранилось что-то тёмное и высохшее, и проверять, что именно, мне совершенно не хотелось.

У противоположной стены располагались три маленьких столика. Один лежал на боку, у другого отсутствовал стул, зато третий выглядел так, будто последний посетитель встал из-за него вчера, а не много лет назад: на столешнице стояла чашка с тонкой золотой каёмкой и лежала сложенная вчетверо салфетка.

Над столиками висели связки высохших трав, под потолком тянулись медные трубы, а у окна стояли деревянные ящики. И повсюду, куда ни падал взгляд, были тыквы. Маленькие и огромные, круглые и вытянутые, почти белые, медно-рыжие, тёмно-зелёные, полосатые. Некоторые давно высохли и сморщились, другие выглядели так, словно их сорвали с грядки совсем недавно. Я осторожно коснулась ближайшей. Тыква оказалась твёрдой и прохладной.

— Замечательно, — пробормотала я. — Если всё это мне снится, моё подсознание определённо слишком серьёзно отнеслось к концу октября.

Ответа не последовало. Тот женский голос, который произнёс «наконец-то», больше не подавал признаков существования.

Я огляделась в поисках выключателя и, разумеется, ничего похожего не обнаружила. Зато на стене возле двери висел круглый медный диск с маленькой чашкой посередине. Точно такой же знак был выгравирован на банке. Я провела по нему пальцами. По стене пробежала тонкая золотая искра.

Я отдёрнула руку, а где-то над головой раздался едва слышный звон. Под потолком вспыхнул первый огонёк. Затем ещё несколько, пока вся лавка не наполнилась мягким янтарным светом. Я подняла голову.

То, что в темноте показалось обычными лампами, оказалось небольшими высушенными тыквами, подвешенными на тонких цепочках. В каждой были прорезаны крошечные отверстия в форме звёзд, листьев и полумесяцев, однако никакой свечи внутри я не увидела. Свет словно возникал прямо из мякоти и разливался по помещению ровно и спокойно, не отбрасывая резких теней.

До этой минуты ещё можно было представить, что кто-то устроил невероятно сложный розыгрыш, что я каким-то образом потеряла сознание и очнулась на съёмочной площадке или что передо мной необычный туристический квартал, о существовании которого я прежде не знала.

Светящаяся без электричества тыква несколько сужала список вариантов.

— Хорошо, Лора. Допустим.

Я произнесла своё имя вслух почти намеренно. В окружении чужих вещей оно прозвучало неожиданно надёжно, словно подтверждало, что хотя бы одна часть моей прежней жизни всё ещё существует.

Меня зовут Лора. Мне тридцать лет. Сегодня утром я пришла на работу в гостиницу, спорила с поставщиком полотенец, объясняла постояльцу из триста восьмого номера, почему нельзя курить у открытого окна и считать, что это не считается курением, а в обед ела салат из пластикового контейнера.

Вечером я купила старую банку. Теперь стояла в неизвестном городе, где фонари делали из тыкв. И всё это произошло меньше чем за сутки. Я вдруг очень захотела домой.