— Приятного аппетита, — Вера взялась за приборы. — Карта подождёт до десерта.

— Подождёт, — согласился и взялся за вилку.

Какое-то время мы просто ели, и это было удивительно спокойное время — после недели, где каждый разговор шёл под дулом обстоятельств. Впервые за эти дни горячее ел сидя — хороший знак.

— За ужин отдельная благодарность, — кивнул на её тарелку. — Давно так спокойно не ужинал.

— У нас тут всегда спокойно, — Вера отложила ложку и улыбнулась краем губ. — Главная гордость заведения после карты.

— Можно ещё вопрос? Короткий, — дождался, пока она поднимет глаза от десертной тарелки.

— Спрашивайте, — кивнула Вера. — Пока доедаю десерт.

Рассказ Эдика о скрываемом родстве до сих пор лежал в заметках без единой проверки, а единственный человек, способный эту проверку устроить, сидел напротив и доедал десерт.

— Раз уж мы про поставщиков, — я отставил чашку и посмотрел ей в лицо. — А отец тоже занимается импортом напитков?

Вера побледнела. Чашка в её руке опустилась на блюдце с тихим, аккуратным стуком — она даже десертную ложку успела положить осторожно.

— А какое отношение отец имеет к нашей консультации? — голос стал ровнее прежнего, и этой ровностью он выдал больше любого крика.

— Пока никакого, — я развёл руками и честно встретил её взгляд. — Уточняю для себя. Поговорим о баре?

— О баре так о баре, — она помедлила с кивком и вернулась к карте. — С чего хотите начать?

Лёд, который я только что «нащупал ногой», выдержал: граница встала на место. Бледность уже уходила, но заметить её я успел. Рассказ Эдика переставал быть словами человека из палаты — передо мной была реакция живого человека, и заниматься ею предстояло отдельно.

— Вы на карту смотрите или куда-то дальше? — Вера вернула страницу к коктейльному развороту. — Дальше у нас только бар.

— На карту, — вернулся к строкам. Два факта так и остались при ней: бледность при слове «отец» и гордость за место, собранное своими руками. Деньги на это место из них не складывались.

Я уже открыл рот, чтобы вернуть разговор к ризотто, — и замер.

У входа стояла девушка. Тёмные волосы, острые скулы, красная помада — лицо, которое я видел один раз и запомнил против воли: запертый туалет «Золотого века», сразу после юбилея. Она задержала на мне взгляд на секунду дольше случайного и прошла к своему столику.

Перед глазами всплыло окно:

«Зафиксировано усиление воздействия».

«Булочка, я заказывал консультацию», — ответил я окну и тут же вспомнил Ольгу в моей прихожей. Тогда я вернул Ольгу к разговору о совместной работе и усилием остановил то, что на неё навалилось.

— Здесь шумновато, — Вера придвинула стул и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. — Может, продолжим в более уединённом месте? Там и карту спокойнее разберём.

Ещё полчаса назад она пригласила за стол за выполненную работу — и приглашение было честным, заработанным на её глазах. Теперь разговор сворачивал куда-то в сторону, и скорость поворота сама себя выдавала. Хотелось согласиться. Именно поэтому — нельзя.

Я отодвинул свой стул, медленно, на одну длину ладони. Собрался всем тем, чем тогда, в прихожей, — и вернул раскрытое меню на середину стола, на прежнее место.

— Давайте закончим здесь, — выдохнул я и встретил её взгляд так, как встречают взгляд гостя, которому нельзя солгать. — А следующую встречу назначим потом, когда решите. Ваше решение, ваше время.

Секунды шли долгие. Воздух вокруг стола густел, и я держал дистанцию, как держат стойку под градом заказов: твёрдо, до упора. Потом окно мигнуло второй раз:

«Воздействие ослабевает».

Вера посмотрела на меню, лежащее между нами, потом на меня — и осталась сидеть. Сама. Провела ладонью по краю стола, будто возвращая себе вечер.

— Здесь так здесь, — кивнула она. — За этим столом и закончим. Тогда поговорим про вашего ученика, — она указала взглядом на стойку, где её бармен как раз заканчивал очередной общий заказ новым способом. — Как мне сохранить этот порядок, когда он один? В вечернем потоке ему некому будет показать.

— Закрепите на трёх заказах подряд, — я повернулся к ней всем корпусом, радуясь теме, как родной. — Первый сделает сам, два следующих — под вашим взглядом. Потом порядок держится сам, он уже вошёл в руки.

— А карту, — она перевернула страницу. — Вы обещали посмотреть карту. Давайте хоть разберём её до конца.

— Дошли до последней страницы, — я перевернул лист следом за ней. — Дальше самое тяжёлое?

— Эту линейку уберу совсем, — Вера ткнула ногтем в коктейльный разворот. — Три позиции стоят мёртвым грузом, считала по чекам.

— Одну я бы оставил и поднял повыше, — я придвинул меню к себе и постучал по средней строке. — Её просто прячет соседняя.

— Видят её, — она развернула ко мне блокнот с цифрами по месяцам. — И проходят мимо. Вот, смотрите сами и покажите, где тут ваша надежда.

— Сдаюсь, — спор был проигран честно: цифр у неё было больше. — Ваши чеки сильнее моей надежды. Диктуйте замечания, запишу.

— Линейку снять, остальное сверить по месяцам, как в блокноте, — Вера подождала, пока телефон примет список.

— С каких позиций начнём?

— С тех трёх, что стоят мёртвым грузом.

Встреча снова стала рабочей, и оба мы это знали, и оба помнили паузу перед ней. У меня оставалась возможность продолжить знакомство именно на этих условиях: по её решению, в её время, за её столом.

И тогда я сам всё сломал.

Чашка, поставленная на блюдце после слова «импорт», стояла перед глазами. Если отец так дорожит семейной тишиной — а он дорожит, это читалось в её лице, — то фотография этого входа и обещание журналистского внимания должны заставить его ослабить давление на мой паспорт. До воскресных шестнадцати оставалось меньше суток; хотелось получить уступку сразу, целиком, одним эффектным заходом. Договор с журналистами существовал пока только в моей голове, накладную «Пятого угла» ещё предстояло добыть — и я, вместо того чтобы готовить обе опоры, поставил на силу обещанного зрелища. Старая ведущая привычка: один красивый ход вместо двух скучных подготовок.

Я открыл снимок служебного входа, сделанный перед дверью, набрал номер с карточки, которую Седов оставил у стойки «Паруса», и написал: «Добрый вечер. Если давление на мои документы продолжится — буду ужинать здесь с журналистами. Ваш выбор, как это прочтут». Фотография ушла следом за текстом. Я убрал телефон, вернулся к меню и стал ждать, что следующий шаг теперь придётся выбирать Седову.

Ждать пришлось недолго. На столе рядом с Верой загорелся экран её телефона.

Она взяла телефон, прочла — и лицо у неё поменялось: сначала работающее внимание, потом то самое, с чего начался вечер, только на этот раз без всякой мягкости.

— Папа переслал, — она подняла глаза, снова опустила их на экран и развернула телефон ко мне. — Без единого слова от себя. Узнаёте?

— Узнаю, — я посмотрел на экран. — Моя фотография и моё условие, слово в слово. Целиком.

Отец вернул мой нажим прямо за стол, который я рассчитывал использовать против него.

— Вы ко мне работать пришли или меня показать? — Вера положила телефон между нами экраном вверх, как вещественное доказательство. — Ответьте, пожалуйста. Я сейчас действительно хочу это понять.

— Я пришёл работать, — я смотрел на собственный текст и чувствовал, как горит шея. — А потом… на мои документы давят. Я решил, что если ваш отец увидит…

— С баром вы помогли, — она закрыла меню, аккуратно, уголок к уголку, и это движение прозвучало громче хлопка двери. — Следующего разбора не будет.

— Консультация ваша, сделана честно, — Вера отделяла одно от другого чисто, бухгалтерски точно, и ладонью отодвинула телефон к себе. — А встреча на этом закончена.

Дверь, которую открыл заказ у стойки, закрыло моё собственное сообщение — при мне, в моих руках, моими руками.

— Сообщение отправил я, — я положил ладонь на стол и сказал это ровно, глядя ей в лицо. — Встречу использовал я. Это моё, и я за него отвечаю.