Попёрся на трамвай…

Последний раз я катался на трамвае в Барнауле, когда мне было десять… сейчас же, это был совершенно другой город, и совершенно другие ощущения. Не было у меня детского восторга, как тогда. Вообще не было!

Утренний трамвай был забит до отказа людьми! Протиснувшись к выходу сквозь толпу, пахнущую чужими духами и жареными пирожками, я вывалился у метро, где ещё полчаса трясся в вагоне, а потом двадцать минут шёл пешком до заведения в центре…

Кабинет управляющей располагался на втором этаже, куда можно было попасть с обратной стороны здания, либо через само заведение. Об этом я узнал от дежурной охраны какой-то частной конторки.

Вскоре я постучал в дверь с табличкой «Е. В. Соколова».

— Войдите, — раздался женский голос.

Елена Викторовна Соколова была не той женщиной, которую я видел на собеседовании. Соколовой было чуть за тридцать, на вид. Но смотрелась она… специфически.

На ней был строгий брючный костюм, а на запястьях — татуировки. Брюнетка, с привлекающей внимание родинкой над губой. Маленькой и аккуратной. Пухлые губы, очки… которые, скорее всего, ей даже не были нужны.

Красавица, одним словом.

Я подошёл к столу. Она молча указала мне на стул напротив. Я сел. Перед ней лежали бумаги, которые, видимо, успел заполнить ещё Распутин, а рядом лежал мой новый бейдж с надписью «Дмитрий». Я протянул ей паспорт.

Елена взяла документы… затем подняла карточку, затем подняла паспорт и положила их рядом.

— Где ваши реквизиты? — уточнила она, чуть приподняв тонкую бровь. — Где распечатка из банка?

— Деньги можно по номеру телефона? Ну, по СБП? — я расплылся в улыбке.

Елена не улыбнулась в ответ. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Но в глубине её серых глаз мелькнула едва заметная искра веселья. Она взяла ручку и сделала пометку на полях заявления. Затем положила паспорт поверх бумаг.

— Ладно, по СБП так по СБП. Итак, Распутин, сегодня ты моешь барную станцию, — сказала она ровным тоном. — За разбитую посуду — штраф. Это мы сразу с тобой должны уяснить.

— Ладно. А почему… с утра? Это разве не во время смены делается?

Она проигнорировала мой вопрос и подвинула ко мне анкету.

— Заполняй свои сведения. Смена — три с половиной тысячи плюс процент с чаевых, если они будут. Сегодня учебная, но платим как за полную. Но учти, Дмитрий, — она посмотрела мне прямо в глаза, — малейший скандал, и я уволю тебя. У нас очень известное место, и новичков я буду задрачивать.

«Ух, а на выражения она не стесняется.»

Я взял ручку и начал вписывать сведения, которые услужливо подсказывала мне система. «Три пятьсот. На ТВ я столько оставлял на чай гардеробщику», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Вскоре я вышел из кабинета, на ходу прикалывая бейдж к нагрудному карману рубашки.

Я спустился в общий зал, где и был вчера. В целом, мало что изменилось за ночь…

Но самым важным было то, что утром я был не один! Здесь была вчерашняя рыжая соперница, которую я видел на собеседовании. Она протирала бокалы. На её бейдже красовалось имя: Ольга Ветрова. Видимо, вчера она тоже получила вакансию. На моё появление она никак не отреагировала. Она невозмутимо протирала стакан и бросила через плечо:

— Распутин, твой выход.

— Чего? — переспросил я.

— Твой выход, — повторила она, наконец повернувшись. — Ты сегодня у меня на побегушках. Так что бери ящик и тащи к мойке.

В руки мне прилетел увесистый ящик, доверху набитый грязными бокалами. Стекло звякнуло, и я едва не выронил ношу.

«Что за ерунда? Почему посуда не на подносе? На кой чёрт здесь ящик?»

Но спрашивать это я не стал, просто молча поплёлся к мойке. Пока мыли и раскладывали стекло, Ольга объясняла устройство станции: «Сюда ставим чистое. Здесь берём расходники. Этот проход нужен второму бармену. Не загораживай лёд». Я старался всё это впитывать и не задавать лишних вопросов.

Делая всё это и слушая её, я понимал: с тех пор, как я молодым стоял за стойкой, мало что изменилось. По сути, всё было то же самое. Так что вскоре я понял, куда что складывать, где что должно находиться и, как говорится, с чем это едят.

Потом к нам подошла ещё одна девушка и, не здороваясь, сообщила, что сегодня на закуп поедет какой-то Паша, так что на стафф будут пельмени. Что такое стафф — я знал.

Вскоре я закончил работу, и это очень сильно удивило Ветрову.

— Реактивный парень, — хмыкнула она, принимая из моих рук мерный стакан.

Перед глазами тут же мигнула иконка интерфейса:

Внимание!

Взаимодействие с Ветровой О.

Уровень симпатии: «Допущен к работе»

— Рад стараться, — ответил я, аккуратно расставляя бокалы на полке.

После мойки мы перетаскивали заготовки и наводили порядок в зале. С утренней работой управились за три часа, а уже потом поговорили подробнее.

— Думал, я с тобой за место билась? — хмыкнула Ветрова, когда разговор у нас более-менее заладился. — Я тут два года стою. Меня на кастинг для массовки посадили. Ну и посмотреть, с кем работать придётся.

— И апельсин тоже для массовки?

— Апельсин — для проверки, — пожала она плечами. — Велели забрать у новенького то, без чего он не справится, и посмотреть, что сделает. Обычно идут жаловаться.

«Проверку я раскусил. А вот что она тут два года стоит — проглядел. Старею. Или молодею — не понял».

А затем меня предупредили:

— Смена начинается каждый день в четыре вечера, — Ветрова курила. — До четырех утра. Но, с пятницы по воскресенье включительно, у нас есть негласное правило — работаем до последнего клиента.

— До последнего? А если он под утро только соберётся?

— Никого не волнует. А ещё, чай мы делим на бар. За кухню — делят повара. Это очень важное правило.

Я улыбнулся, но ничего на это не сказал. Ровно в этот момент система решила подкинуть мне небольшую неприятность:

Внимание!

Основное задание!

Вам нужно понравиться Елене Викторовне Соколовой.

Уровень симпатии в данный момент: «Полное игнорирование!»

Поднимите рейтинг на три пункта, иначе, последствия будут необратимыми.

Срок: испытательный период — 14 дней.

«Чего? Какой пункт, какие последствия?»

Смена начиналась ровно в шестнадцать ноль-ноль. До этого я просто знакомился с персоналом, и что было самым хреновым… выспаться мне сегодня явно не светило. Когда я закончил уборку с Ветровой, ко мне подошла эта татуированная управляющая и с плохо скрытым удовольствием уточнила:

— Дима, учебный день у тебя плавно перетекает в полную смену. До четырёх утра.

Я попытался возмутиться, мол, сна нихрена, я встал раньше петухов, но ей было плевать. Смена есть смена.

Да и, если честно, не впервой такое было. На телевидении тоже не всегда начальство волновало, во сколько ты приехал на работу и во сколько уедешь. Есть план? Есть. Сиди и страдай!

Подремать мне всё равно удалось. Втихую, в комнате персонала с позволения Оли. Сны были всякие. И яркие, про мою жизнь, в частности.

Самым паршивым было то, что я полез в телефон, когда проснулся. Я терзал себя за то, что так и не попытался разобраться, почему я вообще оказался здесь в этом теле. И первая же строка в поисковике выдала мне, что вчера, трагически, от остановки сердца, погиб известный всей стране…

— Твою же мать… — я смотрел на эту новость и тихонько офигевал. — Да как-то…

Потом я ещё с час провёл в интернете, пытаясь понять, что и как произошло. В конечном счёте, у меня получилась такая теория:

«Я умер, душа оказалась слишком тёмной для рая — ну, за счёт пошлых шуток, — и слишком светлой для ада. Так что, боженька дал мне, в некотором роде, такой шанс. Да ещё и системой непонятной наградил.»

Совпадение? Да, пожалуй.

И ещё одно я понял сразу: прийти к охране дома на Воробьёвых с фингалом и заявить «я Лазарев» — значит уехать в дурку раньше, чем договорю фамилию. Прошлая жизнь закрылась. Почти.